По ту сторону изгороди: читать начало книги онлайн

Достал квадратную пуговицу и протянул Антону.

– Положим в тайник, к фотографии жены смотрителя кладбища. Теперь ей не будет одиноко.

Антон смотрел на довольное лицо Сашки и радовался, что выбрался из дома живым. Но в глубине души он знал, что на этом история пуговичного человека не окончена. Он захочет вернуть свой глаз.

Приемная семья

Зубная боль, успокоившаяся на время, вновь дала о себе знать, когда Антон завернул за угол трехэтажного деревянного дома – памятника архитектуры двадцатого или двадцать первого века. Пытаясь отвлечься от боли, он вновь принялся фантазировать: когда все же построили этот страшный, покосившийся дом, с крыльцом похожим на покинутый птицами скворечник. На углу висела мраморная табличка, как и у всех памятников архитектуры в городе. Слова и цифры стерлись, и на потемневшем от времени фоне проглядывалось несколько букв и римских цифр: «П…тник ар…е…ры XX».

Он миновал ларек с фруктами, где как обычно, сидя в старом кресле, дремал толстый продавец; обошел одинокий куст сирени с обломанными кончиками веток и остановился у большой, никогда не высыхающей лужи. У неё нет дна, а в темной воде живу монстры, хватающие за ноги прохожих. Вдоль лужи протоптана узкая тропинка, но Антон по ней не ходил, а оббегал по траве за несколько шагов от кромки. Видел бы это Сашка, то обязательно подошел к краю, склонился и сунул палец в воду, показывая, что монстры не нападают.

Антон подошел к ржавой телефонной будке, прислоненной к кирпичной стене пятиэтажного дома. Когда-то она была красного цвета, когда-то в ней висел телефон с железным проводом и отверстием для пятикопеечной монеты. Когда-то выстраивалась очередь, чтобы попасть в нее. Теперь же она походила на заброшенный школьный автобус, отвезенный на свалку и ждущий очереди на переработку, чтобы стать мангалом на чьей-нибудь даче или будкой для злой и одинокой собаки.

Антон дернул дверь, но та не поддалась, впрочем, как и вчера, и позавчера, и пять дней назад, и месяц, и каждый день из прошедших пяти лет, что он пытался её открыть. Он вновь залез через разбитое окно, зацепился за осколки стекла, торчащие словно зубы бездомной собаки, порвал футболку и чуть поцарапал бок. Не до крови, но все равно больно. «Эх, лучше бы разорвал бок, а футболка осталось цела», – с досадой подумал Антон, разглядывая дыру, в которую с легкостью просовывалось три пальца.

Присел на корточки и среди тысячи слов и неразличимых символов нашел свое, нацарапанное в далеком детстве, тогда, когда он только учился писать, готовясь через три года пойти в первый класс. Провел пальцем по шершавой поверхности ржавого железа, обводя кривые буквы. Это сейчас ему приходилось нагибаться, а когда карябал красную краску отцовским перочинным ножом, будка была такой огромной, что в ней можно было бегать; старый сломанный телефон висел недосягаемо высоко, а дотянуться до него можно было только с помощью отца. Он поднимал Антона, просил позвонить маме, сказать, чтобы накрывала на стол и ждала своих мужчин. Антон говорил в глухую трубку и звонко опускал ее на рычаг телефона. Отец смеялся, Антон улыбался и никого не заботило, что телефон не работал.

Это было так давно, что последние года два Антону казалось, это происходило вовсе не с ним, а было увидено в каком-то добром фильме для детей. Там, где ребенок беззаботно смеялся беззубым ртом и спешил домой, где его ждали любящие родители и белый щенок с черным ухом и маленьким хвостом. Антон закрыл глаза и еще раз провел пальцем по буквам. Медленно, обводя каждую закорючку, каждую линию, каждое мгновение прошлой жизни. Все что осталось от отца – это воспоминания, а будка словно переходник в то время, когда отец помогал нацарапать первое слово Антона – «мама».

Выбрался через ту же дыру с острыми стеклами. На этот раз удачно – не зацепился. Задержал дыхание и вошел в арку, соединяющую два дома. Тридцать шагов до двора, тридцать шагов, пропитанных запахами кошачьей мочи, впитавшегося в асфальт бензина, плесневелого мешка картошки, стоящего в углу за коробками из абрикосов, дохлых крыс и крысиного яда, собачьих испражнений и большой коробки из-под холодильника, в которой уже третий год жил дядя Валя.

Во дворе шумно. Тарахтел жигуль, щебетали птицы, лаяли собаки, на лавочке разговаривали бабушки в пестрых платьях, похожих на пододеяльники или шторы, а на футбольной площадке гоняли мяч одноклассники Антона. На воротах стоял толстый Ванька. Антон на мгновение растерялся, в животе похолодело, а ладони вспотели. Ванька не замечал Антона, он готовился ловить мяч. Остальные ребята тоже не обратили на Антона внимания и, возможно, он мог пройти незамеченным прямо по дороги, но рисковать не хотелось, он юркнул за куст ежевики и пробрался через палисадник до своего подъезда. Внимание на него обратили только всевидящие бабушки и рыжий кот, валяющийся в траве.

В подъезде снова разбита лампа, а на стене появилась еще одна надпись с оскорблениями в адрес Антона. Он горько вздохнул, представляя, как будут ворчать соседи. Подошел к окну, на подоконнике лежала газета с прожженной сигаретой дыркой в глазу какого-то политика или певца. Через грязное стекло просматривалась почти вся футбольная площадка. Толстый Ванька в красных шортах, рыжий худой Петька и высокий Макс с синяком под глазом. Остальных Антон не знал, наверное, из соседнего двора. Антон задумался кто мог поставить Максу синяк. Должно быть кто-то еще выше и еще сильнее. Жаль, что это сделал не он. Вот бы ему стать таким большим, чтобы его боялись. Тогда бы он выходил во двор и играл с ребятами в футбол. Тогда бы стены в его подъезде были чистые, а лампы не бились.

Он сидел на подоконнике, глядел в окно и потирал щеку. Зуб не проходил. Вдобавок в животе урчало и сосало. Вот бы сейчас съесть печеную картошку, приправленную солью, да запить квасом. Вот бы сейчас сидеть не на подоконнике в грязном подъезде, а у костра в лесу, подкидывать в огонь ветки и слушать Сашкины истории о леших и русалках.

Солнце скрылось за соседний дом, ветер гонял по асфальту пыль и играл листвой на деревьях. Последний гол забит, ребята разбредались по домам, где их ждал вкусный ужин и вечер у телевизора за просмотром мультфильмов, урчащий под боком кот, поцелуй перед сном и мягкая подушка, пахнущая ромашками или лавандой. Антон вздохнул, ударил кулаком по щеке, в надежде унять боль и спрыгнул с подоконника. Зуб не прошел, жгучая боль появилась на щеке.

Двадцать пять ступенек позади, Антон стоял на площадке напротив черной железной двери с налепленными цифрами «один» и «один». Дверной глазок горел желтым светом. Он не подходил к двери, он прокручивал в памяти путь от подъездной двери до площадки и вполголоса просчитывал пройденные ступени. Где-то ошибся, не досчитался одной, проскочил. Развернулся, спустился на первый этаж и снова поднялся, считая вслух:

– Один, два, три… Двадцать шесть.

Теперь все в порядке, теперь можно быть спокойным, ступенька не потерялась, все на месте. Он занес кулак и ударил в дверь. Сердце замерло, дыхание перехватило. Он прислушивался к шагам за дверью и смотрел на свет глазка. Дверь не открывали, хотя в глазок кто-то смотрел. Антон отошел на шаг, вспоминая как однажды его бранила тетя Таня: «Никогда не стой близко к двери, я не вижу тебя в глазок!».

– Кто? – строгий голос.

– Это я, Антон.

Он знал, что сразу не откроют. В прошлый раз замок щелкнул на десятой секунде, в позапрошлый на восьмой. Самое большее не открывали триста пятьдесят восемь секунд. Это было как раз перед новым годом. Тот вечер выдался морозным, в подъезд задувал ветер через разбитое окно между этажами, штаны промокли от налипшего снега, в дырки подошвы сапог забился лед, у Антона стучали зубы и немели пальцы. Но он считал, считал и надеялся, что не придется ночевать в подъезде.

– …восемь, – он смотрел на глазной проем, а оттуда смотрели на него. Пусть и не видел, но знал и чувствовал, что там, по ту сторону, прислонившись щекой к металлу стоит Настя. Черные, холодные глаза, похожие на комки слипшейся, мокрой земли сверлят презрительным взглядом.

– …двенадцать, – рекорд этой недели.

– …четырнадцать, – ключ поворачивается и дверь лениво приоткрывается, ровно на столько чтобы можно было протиснуться коту или худой собаки.

Антон зашел, вытер ноги о коврик и нагнулся, чтобы развязать шнурки.

– Ну и чего ты там опять бормотал? – спросила Настя. Она стояла в двух шагах, руки скрещены на груди, волосы зачесаны и сплетены в тугую косичку, глаза выпучены, а рот приоткрыт. Точь-в-точь как та безмозглая рыба, похожая на кусок сыра, из мультфильма про потерявшегося малька. Как же он назывался… Антон задумчиво, тихо произнес:

– Рыбы-клоуны?

А может не тот мультфильм, может это было про русалку…

– Чего ты шепчешь? – она угрожающе двинула головой, да так, что хрустнули позвонки на шеи.

– Ничего, – ответил он, вспоминая, делала ли подобное та рыба, похожая на кусок сыра.