— Котян... хм, хорошо бы... Могёть, и Котян, а могёть... — У князя зрачки сузились, морщины в углах рта стали глубже, и глаза, иные, сверкнув стальным суровым блеском, едва прикрылись красными веками. — Вот что: скачи к смоленцам! Объявляй тревогу! Варлааму передай приказ: примкнуть к дружине киевской и ставить с нами повозки в круг! Бережёного Бог бережёт.
— Движение-е сто-о-о-ой! — пророкотал громовой глас воеводы Белогрива.
— Повозки в круг!
— В круг!.. В кру-уг!..
— Надеть кольчуги! — полетел по рядам хриплый лай старшин.
— К бою!
...Барабанный бой и сигнальные трубы подравняли рваные шеренги. На какое-то время почудилось, что пропала смертоносная духота и усталость.
Солнце замерло, будто напуганное. Пристальный взор Старого Мстислава увидел замелькавшие спины панцирников, цепкое ухо различило накалённые голоса команд и заливистое ржание лошадей, разворачивающих тяжёлые, обитые железом повозки.
...Между тем вся северная сторона затянулась бурой стеной пыли. Те, кто поднял её, стремительно приближались. И если это был враг, то схватка обещала быть жаркой.
— Левая сторона-а! Шевелись! Живей! Живей, хлопцы!
— Тарань сюда эту подводу! Заходи праве-ей! Шибчее!..
— Шо ты, як обосравшись, Петро?! Да вороти ты коней!
— Геть страх, браты! Кровь руду пролить за Русь — дело святое!
Теперь уж по всей долине грохотали и трещали барабаны, ревели турьи рога; под крики старшин и воевод выстраивался «колёсный» рубеж, ставились щитовые заслоны, тут и там мчались гонцы и вестовые с приказами.
На взгорье вспыхнул золотом шатёр великого Киевского князя, а рядом в окружении хлопающих на ветру знамён и хоругвей тяжко поднялся вкопанный в землю высокий и грозный православный крест.
Пыльный шлях, казалось, обратился в расползающуюся по долине стальную лаву. Кирасы, кольчуги, шлемы, мечи и щиты, секиры и копья, дротики для метанья — всё горело, двигалось и искрилось на солнце. Расчехлённые боевые стяги, золотые лики святых колыхались над плотными и, похоже, повеселевшими ратными рядами.
...Вглядываясь во всё нарастающую Тьму, князь краем уха услыхал обрывок болтовни двух дружинников.
— Да уж... гей-гой, соколики! Обскакали нас нонче злые ветры. Путь-дорожка не из лучших... дальняя, через страну языцев диких. — Бывалый ратник выбил облупленный нос прямо себе под ноги, вытер два пальца о борт повозки.
Молодой панцирник из пешцев кивнул головой, глядя с настороженным интересом на дружелюбного дядьку-вояку. Тот улыбался седыми усами, подравнивая коленом плетёную торбу, забитую густыми вязанками сулиц[273].
— Помочь, тятя?
— Да ну... шо там... Самому небось тяжко? Це треба сдюжить... Нича, попривыкнешь... А нет — сдохнешь. Когдась узришь татарев — держи ухо востро. Когда не зришь, будь осторожен вдвойне.
Никогда не высовывай нос и не смей показываться на фоне неба... али раздухарить сдуру дымный костёр. Поверь моим ранам. — Обветренное, в рубцах лицо дружинника треснуло в улыбке. — Я прежде здоровкался с людынами, оные плевати хотели на це советы... Кости их давно расташшили сарычи с канюками.
— Тятя, — яркие живые глаза горели возбуждением, — а чем татары от половцев отличны?
— А бис их, окаях, знает... Та же гада, тильки рога у их в другой стороне растуть. Погодь трошки. — Ратник, не отрывая глаз от чёрных столбов пыли, охлопал ладонью чешую брони. — Недолго осталось, скоро прознаем. Тоби як кличут-то, сынку?
— Егорка!
— А мени дядька Грицько. Коли вживе останемси... рад буду тоби бачити. А покуда на всякий случай прощевай, хлопец. Храни тебя Боже!
...Старый Мстислав до последней минуты надеялся, что это и вправду на воссоединение с ним спешат скопища Котяна, но... чаяньям этим не суждено было сбыться.
То мчался железным ветром на них свежий тумен Тохучар-нойона.
Одиннадцать младших князей было при двух дружинах великого Киевского князя. Когда все надежды разбились о явь, князья, преклонив колени пред крестом, поцеловали мечи:
— Здесь наша смерть! Станем же крепко! Русь за нами!
[273] То же, что и дротик; метательное копьё меньшего веса и длины, чем копьё для рукопашного боя.