Князья молчали. Нем был и Мстислав; ходил по шатру, как зверь в клетке, морщил лоб, кусал губы — сдерживал рвавшееся на волю убийственное слово... Выходил, сбил пламя гнева; раздумчиво покашляв в кулак, выдохнул:
— Не верю. Неужто все князья наши... без меча голов лишились?.. Ох, нечисто тут... Демоны... змеи... Однако всяк мураш своей тропкой бежит. Всяка мышь в свою щель сухарь тащит. Могёть, и правы вы, братья. Господи, вот она... гроза без дождя. Зима без снега. Ну, да чёрт с ыми! — Под русыми усами его кипенно сверкнули зубы. — Не было их с нами... и не надо. Будут ещё под ногами путаться... сами управимся. Господь не выдаст, свинья не съест. Как там хан Ярун? — Мстислав мазнул взглядом Волынского князя.
— Раны зализывает. Мечи точит к завтрему.
— Добре. Ты-то хоть не ждёшь моей гибели, зять мой Данила Романович? — напряжённо усмехнулся Удалой. — Не поворотишь к Днепру коней?
— Будь спокоен. Не отступлюсь в трудный час.
— Вот!.. Жданный ответ... Любо! Прости, Василько, что перебил, нуть, и?..
— Имеется ещё донесение. — Князь Ростовский повернул к Мстиславу покрытое бурым загаром лицо.
— Глаголь.
— Отряды языцев рыщут и севернее по Днепру.
— Там их ждёт смерть от мечей моего тестя. — В синих глазах Удалого сверкнули искры злорадства. — Хан Котян туго знает своё дело. У него свои кровные счёты с погаными.
— Боюсь, половцам сие не по зубам, — уверенно, без тени стеснения молвил Василько. — Сам знаешь, брат: татары стремительны, как удар молнии, неуловимы, как ночные тени.
— А ты не бойся, Василько Константинович. Возляг упованьем на провидение Божье... Стой, как ныне стоял, — насмерть! Честь и хвала твоему мечу!
Мстислав искренне ожидал улыбки или хоть бодрого словца от пылкого князя. Но ростовчанин словно хранил обет молчания.
— Отчего же ты нем, як камень? — не удержался Мстислав, в морщинах глаз его притаилась тревога. Но, видя в сдержанном молчании князя Василько не тайный умысел, не спесь и упрямство, а благородство, достоинство и душевный надрыв, зашёл с другой стороны. — Призываю тебя... и твоих витязей расправить орлиные крылья! Не верь, брат, что удача покинула нас. Да и что такое — удача?.. — лихорадочно сверкая очами, горячо зачастил князь. — Разве она может оставить смелого? Не-е-ет! Нельзя убегать от счастья! То грех великий. Надо гнаться за своим счастьем, хватать его за огненную гриву и струнить его под своё седло! Вот как добиваются своего счастья!.. И только безумцы иль трусы отступятся от него.
— Ты можешь считать меня безумцем, а быть может, трусом, — врезался в разговор Василько, — да только сие не так, брат... Мне ясно одно: ты всегда был и останешься неистовым Мечом! Но знай: даже всей кровью своей дружины и своей беспримерной храбростью тебе в особицу не сокрушить татар. Давай отступим! Объединимся с нашими, покуда не поздно! Остановись, не по себе дело делаешь.
— По себе! Пр-рочь с дороги! — не владея собой, дрожа ноздрями, прорычал как загнанный зверь Мстислав. Неукротимая, гремучая ярость встала в нём на дыбы. Едва не хватаясь за меч, он прохрипел: — Довольно слюней! Довольно пить горькую чашу! Так ты со мной... аль нет? Достанет ли тебе ночи разгрызть сей орех?!
— Я теперь же отвечу! — с вызовом и взрывно откликнулся ростовский князь. — Я нынче же своих отведу к Днепру. У меня от дружины осталась треть! Кто Ростов защищать будет?! Ни люди, ни совесть моя вовек не простят... большей крови! Не суди мой выбор, суровый брат... да не судим будешь. Не предательство сие, а голос сердца и долг мой стольный.
Вязкая, душная тишина накалилась в шатре. Слышно было, как фыркали и с кротким сипом осыпались, превращаясь в пепел, последние прогоревшие сучья вереска; как сонно хрустели овсом привязанные у приколов кони... Все слушали эти шумы с затаённым волнением, ждали последнего слова галицкого князя.
— Что ж, вольному воля... — На бронзовом лице Мстислава, покривись, плотно сомкнулись твёрдые губы. Подойдя к Василько, он через силу протянул открытую ладонь. И они, глядя друг другу в глаза, обменялись крепким рукопожатием. А потом — будто прозрели! — порывисто обнялись и троекратно по-русски расцеловались.
— Благодарю тебя, князь... за службу, за преданность, за прямоту. Ты один из немногих, кто не на словах, а на деле сдержал клятву верности!
— Лихой день грядёт, брат. — Холодное с виду лицо Василько волнение испятнало румянцем. Выдержав паузу, он сдавленно сказал: — Держись за землю, не то упадёшь. Божью молитву не забывай. Береги людей... и стяг, брат. Обещаю сразу упредить князей и поторопить с выручкой! А теперь прощай, брат. Прощай и ты, князь Данила Романович! Булава! Не поминай лихом! И да хранит вас Господь!
...Князь ушёл, будто и не был... А чуть погодя слух ранил тягучий, сверлящий ухо скрип тяжело груженных ранеными повозок, металлический лязг мечей и кольчуг, надрывный храп лошадей и чугунная ступь покидавших боевой стан ростовцев.
ГЛАВА 21
…В полёте стрелы от передовых монгольских пикетов[250], возле некогда пышнотравного склона, стёртого до камней копытами ордынских табунов, поблескивала на солнце серебряной рябью Калка.
Этот участок реки, в две версты шириной, ревностно изучал особый татарский отряд, искавший для конницы Субэдэя удобные броды.
Позади, за изумрудной непролазью камыша и красноталого кустарника, виднелись меловые лбы солончаков с покосившимися каменными истуканами; когда-то, в незапамятные времена, эти курганы были местом поклонения древних скифов, кочевавших между Днепром и Доном, а позже стали сторожевыми постами воинственных гуннов. Теперь холмы так же верно служили пришедшим с Востока монголам, хищный взгляд которых был устремлён на Запад.
...Эту картину наблюдал ястребиный глаз старого Субэдэя, возвращавшегося в орду. Твёрдо уложив повод меж пальцев, вонзая удила в чёрно-сизые губы тянувшегося к бурьяну Чауша, багатур сделал знак сопровождавшим его нукерам и с места сорвал скакуна.
Все последние дни (с отъезда Джэбэ) Барс с Отгрызенной Лапой провёл в беспрестанных разъездах, опытным взглядом изучая и осматривая местность, выбирая ристалище, выгодное для битвы.
И всё это время, не разбирая дня и ночи, к нему то и дело приносились гонцы-уланы на взмыленных сменных конях. Вести их были разные, как галька в реке, но в одном были схожи со старой монгольской мудростью: «Не говори, что силён, — нарвёшься на более сильного. Не говори, что хитёр, — найдётся более хитрый».
— Джэбэ Стрела отступает к Калке...
[250] Здесь: небольшой сторожевой отряд, застава (фр.).