...У покоища с ранеными Мстислав соскочил с коня, подошёл к группе лежачих, только что доставленных волоком из степи на кожаных поддонах; от докладов подбежавших старшин князь отмахнулся, как от жужжащих слепней; сам проведал ратников, обогрел душевным словом, поблагодарил за доблесть...
Но на одного молодого волынца он обратил внимание особое. Тот лежал в стороне от других, возле кадок с водой, в холодке под навесом; левая рука выше локтя была отгрызена татарской секирой[245], а правая, с коротким, для ближнего боя, «варяжским» мечом, плотно прижата к груди, из которой торчал обломок стрелы.
Мстислав видел, как, наплывая, пузырилась кровь вокруг короткого древка, пропуская в невидимое отверстие воздух; видел, как серело лицо юноши, как мелко дрожал его посиневший рот. Пересохшие губы хватали по-рыбьи воздух, а грудь задыхалась: в ней слышались клокотанье и хлюпистый хрип. Кровь до краёв затопила ячеистые звенья кольчуги, в багряных крохотных лужицах которых мокли концы его светлых пшеничных волос, ровно и чётко подрезанных, точно серпом.
— М... м... многих... нонче в траву уложили... ай, м... многих, — глядя в глаза князю, с какой-то виной и оправданием просипел он. — Ганькой меня кличут... Сын Полулика Затворника... Вот... у... убили меня, княже, да?
— Не май душу, сынок. — Мстислав, сцепив зубы, приложил к ране поданный прислугой клок корпии и, глядя в покрытое смертной испариной лицо, сказал: — Да нет же, сынок, нет... Завтре уже отправлю тебя с другими к Днепру. Потерпи чуток, там тебя подлатают знахари...
Князь в отчаяньи отшвырнул прочь чавкающую кровью ветошь, приложил свежую, та так же бегло стала набухать и черешневеть от крови.
— Нет... уби-ли... — упрямо повторил Ганька, мотнул головой и, сжигаемый внутренним жаром, продолжая смотреть в сырую синюю сталь глаз князя, едва слышно пробормотал: — Жалко... по-жи-ть не успел... убили... вот оно как... теперича я это... знаю. Прощай, княже. Выстоять... вам...
Мстислав хотел было послать гонца-порученца за своим лекарем, но поймал на себе остановившийся блеск зрачков. На обескровленном смертью лице хмурились в смелом разлёте крылатые брови.
— Отмаялся малый, спаси Господи... — послышался за спиной уставший, будничный голос старшины. — Концы...
Князь вместе с другими наложил на себя крест. Кто-то из челяди попытался вынуть из руки почившего меч, но крепко впаялась сталь — чёрта с два вырвешь.
— Эва, как взялись... — покачал головой воевода. — Тако бывает... Эти и после смерти не расстанутся...
Мстислав молча подошёл к коню, с лёгкостью бросил своё крепкое тело в седло.
— Похороните его с мечом, со всеми почестями, — коротко приказал Удалой, разбирая рукой поводья-двойчатки. — Он заслужил это.
...Но не только прощальный стон и скрежет заступов, роющих могильные рвы, слышал в ту ночь лагерь русских дружин. Тут и там у разлапистых костровищ слышались хвалебные панегирики[246] торжествующих ратную победу воинов.
Имена князей Мстислава Мстиславича, Василько Константиновича и Даниила Романовича были на устах ликующих русичей.
...Построенные воеводами в боевые шеренги дружины в слепой злобной радости били мечами о броню щитов, оглашая победными раскатами чёрные провалы глазниц Дикой Степи; приветствовали в гранатовых отблесках костров своих кумиров — проезжавших вдоль строя князей; славили их надорванными в бою, хриплыми голосами.
И слышались в этом стальном громе и священная клятва Руси — стоять насмерть, и непоколебимая вера Христова, и готовность кровью своей травить и без того опоенное прежней жертвенной кровью бранное поле.
— Князю Галицкому! Слава-а!
— Князю Волынскому! Слава-а!
— Князю Ростовскому! Слава-а!
— Веди нас, Удатный! Прикажи седлать коней! Верим в тебя!
— Отмстим поганым за кровь русскую! Веди, защита!
— Как на духу, мы все с тобой! Как сюды пришли, как бились, так и смерть за тебя примем!
— Веди!! — взрывались криками ратные цепи и вновь начинали яростно грохотать щитами.
...Страсти исступлённого торжества, взвинченного невосполнимыми потерями и выпитым хмелем, улеглись отчасти, когда князья разделили с дружинниками поднесённые от полковых братин[247] золотые кубки вина и молвили свои ратные речи.
— Дети мои! Братья названые! — дрожа от волнения и признательности, рокочущим голосом итожил Мстислав. — Вой бесстрашные во Христе! Дороги мне слова ваши и клятвы! Разделяю: краше умереть рано, чем поздно. К чему мытарство дряхлой старости? Есть смерть и получше!.. И пусть нам не лежати в княжеских усыпальницах и на родовых погостах... Пусть мы сложим головы все до единого в Дикой Степи и вороны справят тризну на наших костях, ан не посрамим славы пращуров, завещавших нам, русичам: хранить рубежи Державы мечом и молитвой. И ещё!.. — В очах князя жарко вспыхнул васильковый блеск искрящихся слёз. — Знайте, братья мои! Замыкая круг свой, мы открыто обернёмся назад и узрим, что путь наш ратный освещён немеркнущей в веках славой! А затем — быть посему! Аминь.
...Мстислав Мстиславич вернулся к своему шатру не скоро, где и провёл богатую на зарницы и всполохи тревожную ночь. Вокруг панцирным ковром улеглась стомленная дружина: пешцы первым — внешним рубежом, верховые вторым — внутренним, возле своих коней, привязав их ремёнными вожжами.
Далече, за сторожевыми курганами, багровыми вспышками трепетало небо, отражая пламя татарских костров. Огни пылали всю ночь.
— Не спят, ироды...
— Готовятся к утренней крови, — мрачно ворчали ратники и, берясь за точку мечей, грозились: — Нуть, погодь, козьи морды... Завтре вам Удалой покажет, где капуста растёть.
[245] Славянское название топора (древ.-рус. секира, сокира; сохранилось в белорусском, украинском и др. языках) — большой боевой топор с лезвием полулунной формы и с небольшим проухом. Наиболее ранняя секира, относящаяся к бронзовому веку, найдена при раскопках на Кавказе и в Средней Азии. «Воины тяжёлой конницы монголов помимо меча, аркана, длинного копья, двух луков — для стрельбы лёгкими и тяжёлыми стрелами, — щита и кинжала имели ещё и боевой топор — секиру» // Каира Л А., Юрганов АЛ. История России VIII-XV вв.
[246] Праздничная торжественная речь; у древних греков и римлян — патриотическая речь, в которой восхвалялись подвиги предков, народное могущество и т. д. (греч.).
[247] Старинный большой шаровидный сосуд, в котором подавались напитки для разливания по чашам или питья вкруговую; больших размеров общая чаша для питья (устар.).