* * *
Я вынужден пропустить в своем рассказе примерно с месяц по той простой причине, что все это время я был без сознания и потому не имел ни малейшего представления о том, что происходило вокруг меня. Лишь потом мне сказали, что мислик меня едва не расплющил, сломав с десяток костей, и разорвал скафандр, из-за чего у меня оказалась обмороженной почти половина тела.
Очнулся я на кушетке в незнакомой комнате с металлическими стенами. Я лежал на спине, а сверху огромный квадратный отражатель с легким гудением изливал на меня потоки лиловатого света. Я ощущал ужасную слабость, но никакой боли не чувствовал. Попробовав пошевелиться, я заметил, что руки и ноги у меня в гипсе. Тогда я позвал по-хисски:
— Есть здесь кто-нибудь?
Вошел незнакомый мне синзун. Его волосы были белыми, но не с платиновым отливом, как у хиссов, а того тусклого белого цвета, какими становятся наши под воздействием старости. Он склонился надо мной, взглянул на что-то невидимое для меня, улыбнулся и произнес несколько слов. Гудение стало выше тоном, свет приобрел ярко-фиолетовый оттенок. Я почувствовал покалывание во всем теле; казалось, ко мне мало-помалу возвращаются силы. Синзун вышел, и я остался один. Догадаться о том, что со мной произошло, было нетрудно: судя по всему, меня тяжело ранило, и я находился в каком-то синзунском госпитале, вероятнее всего, на борту звездолета.
Я снова впал в приятную полудрему. Прошло какое-то время — уж и не знаю, сколько минут или часов, — и синзун появился опять, на сей раз в сопровождении Сззана. Хисс объяснил мне, что произошло: едва мислик коснулся меня, «горячий свет», который вспыхнул не до удара, как мне показалось, а после, мгновенно усмирил металлического монстра. Ульна и ее брат с трудом вытащили меня, пребывавшего в плачевном состоянии, в шлюзовую камеру.
Когда меня доставили на звездолет, я едва дышал. Синзуны заявили, что позаботятся обо мне сами, во-первых, потому, что по медицинским показателям я был фактически нетранспортабелен, во-вторых, по той причине, что, по сути дела, я спас сына и дочь их командира, и, наконец, потому, что с точки зрения физиологии я, по всей видимости, был гораздо ближе к ним, чем к хиссам. Степень этой близости была сразу же установлена химико-биолого-гистологическим экспресс-анализом, пока аппараты, качественно превосходившие даже все то, что я видел на Элле, искусственно поддерживали во мне жизнь. Оказалось, что у меня точно такая же, как и у них, протоплазма, так что синзуны без колебаний прибегли к гетеротрансплантации, о чем мы на Земле можем пока лишь мечтать. Но они в этом деле мастера и всегда имеют наготове «живое сырье», если можно так выразиться. По правде говоря, за исключением того, что у них всего четыре пальца — при скрещивании с нашим видом этот признак был бы, скорее всего, рецессивным, — они отличаются от нас, европейцев, даже меньше, чем, скажем, китайцы.
Короче говоря, я выжил и совершенно поправился благодаря их знаменитому хирургу Бинседому и его хисскому консультанту Сззану, которому я в свое время передал немало ценного из опыта земной медицины. Но не следует забывать и про Ульну, которая целыми днями дежурила у изобретенного ею же самой, еще на Арборе, чудесного искусственного сердца.
После того как ко мне вернулось сознание, я очень быстро пошел на поправку. Через три дня я уже мог вставать. С помощью шлема-усилителя я вел долгие беседы с Ульной, ее братом и отцом и даже начал изучать их язык. Так я смог узнать кое-какие подробности о планете Арбор и о самих синзунах.
Несмотря на необычайные успехи науки и техники, у синзунов сохранилась любопытная структура общества, унаследованная от предков. Когда-то все синзунские семейства были благородными, и ни один индивид не занимался физическим трудом, возложенным на низшую расу тельмов. Всю свою жизнь синзуны посвящали искусству, путешествиям и войнам. Но последняя война отгремела на их планете семь с лишним столетий назад, и с тех пор энергия синзунов направлена в русло научных изысканий и исследований Пространства. Тот факт, что Землю открыли хиссы, а не синзуны, объясняется лишь парадоксальной случайностью, так как их галактика является нашей ближайшей соседкой — туманностью Андромеды. Впрочем, у них было немного шансов попасть именно в солнечную систему, затерянную среди миллионов звезд нашей собственной галактики.
Сейчас синзунов насчитывается около двух миллиардов на самом Арборе и примерно триста пятьдесят миллионов на других планетах их галактики. Их общественный строй сохранил аристократический характер. Хелон, например, брат шемона — это что-то вроде нашего принца. На Арборе всего четыре шемона, все они — главы четырех родов, восходящих к последним синзунским королям. Политическая структура напоминает пирамиду. На вершине ее находятся четыре шемона — эта должность наполовину наследственная в том смысле, что шемоны всегда избираются из одних и тех же семейств, но не обязательно являются сыновьями предыдущих шемонов. Но Ульна объяснит тебе лучше, чем я, всю эту сложную организацию.
На восьмой день после того, как я очнулся, Винседом заявил, что я могу уже выходить. Я не без удовольствия вышел из звездолета в сопровождении Суйлика и Ульны, потом мы не спеша поднялись по Лестнице человечеств и я увидел, что хиссы действительно добавили к статуе синзуна мислика. То и дело поглядывая на свои крохотные часики, Суйлик чему-то посмеивался про себя; Ульна тоже загадочно улыбалась. Почувствовав небольшую усталость, я захотел вернуться, но они живо меня отговорили, заявив, что мне следует как можно больше бывать на свежем воздухе, и мы присели на каменную скамью, обращенную к морю. К нам подошел Ассза, посидел немного, поболтал о том о сем и, покинув нас, направился к звездолету. По прошествии базика или около того Суйлик снова взглянул на часы и, сморщив зеленое лицо в хитрую гримасу, проговорил:
— Вот теперь мы можем вернуться.
Когда мы поднимались по наружному трапу, двое вооруженных синзунов, стоявших на часах, отдали мне честь. Я удивился: до сих пор часовые так приветствовали только своих офицеров и членов Совета девятнадцати. Ульна и Суйлик куда-то исчезли, оставив меня одного в коридоре, но почти тут же передо мной предстал Акейон, облаченный в великолепную пурпурную тунику и накинутый на плечи длинный плащ того же цвета; на голове у него сверкал тонкий платиновый обруч.
— Идем! — сказал он по-хисски. — Сейчас состоится торжественная церемония в твою честь, и ты должен быть в праздничном одеянии.
Он увлек меня в одну из кают и помог облачиться в наряд синзунов. Для меня приготовили длинную белоснежную тунику, в которой я казался еще более темным, чем я есть на самом деле, такой же белый плащ и золотой обруч в качестве головного убора.
Следом за Акейоном я прошел в передний зал, расположенный прямо за кабиной управления. В конце этого длинного зала был возведен помост. На нем восседали Хелон и Ульна. На Хелоне была малиновая туника, на Ульне — бледно-зеленая. Все офицеры звездолета, облаченные в черное, и весь экипаж в серых униформах выстроились вдоль переборок. Среди всех этих свободных туник с длинными складками облегающие костюмы Ассзы, сидевшего справа от помоста, и Суйлика, расположившегося слева, выглядели почти непристойными.
Пораженный этим зрелищем, я остановился в нескольких метрах от помоста. Царила полная тишина. Акейон неподвижно стоял чуть позади меня.
Хелон медленно поднялся на ноги и сказал:
— Кто это стоит перед ур-шемоном?
За меня ответил Акейон:
— Вольный и благородный синзун.
— Какой подвиг дает ему право на белую тунику?
— Он спас сына и дочь ур-шемона.
— Какой награды просит этот вольный и благородный синзун?
— Он просит ахен-ретон.
— Что скажут сын и дочь ур-шемона?
— Они согласны! — хором ответили Ульна и Акейон.
— Что скажут вольные и благородные спутники ур-шемона?
— Они согласны! — в один голос отозвались офицеры и экипаж.