Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

То значение, которым пользовался в то время этот кружок, открывал ему обширное поле для влияния. Франциск I считал себя покровителем наук и искусств, тратил большие суммы на поддержку ученых[255], давал им лучшие места. Значительная часть прелатств и выгодных и влиятельных мест в церкви принадлежала людям ученым, которые своими проповедями (что было тогда редким явлением) привлекали народ.

В епископе города Mo, Брисонне, кружок реформаторов нашел ревностного защитника и покровителя. Лефевр и его ученики, Фарель, Жерар Руссель и Аранд, были вызваны им в Mo, и этот город стал играть роль Виттенберга. Реформаторские идеи, проповедуемые всеми этими личностями, стали проникать в массу народа, и в рабочем сословии нашли полный сочувствия отклик. Чесальщик льна, Жак Леклер, пытался произвести даже решительный переворот в устройстве церкви[256]. Реформа не ограничивалась одним городом Mo; в Париже, Орлеане, Бурже и Тулузе стали появляться симптомы нового движения[257]. Проповедь Лютера, его сочинения, проникли во Францию, жадно прочитывались и, несмотря на постоянные запрещения, на наказания, которым подвергались разносчики его сочинений, расходились в большом числе между учеными, как и в среде простого народа.

Движение становилось с каждым днем все более и более опасным для католической церкви. Епископ Mo, Бриссоне, был духовником сестры короля, Маргариты Валуа, и она увлекалась проповедями и новым учением и стала ревностною прозелиткою реформационных идей, явилась для проповедников «щитом Аякса», «курицею, сзывающего своих цыплят и покрывающей их своими крыльями»[258]. Ее влияние на Франциска I, любовь, которую он питал к ней, еще более ухудшала в глазах католиков положение дел. Даже королева-мать, Луиза Савойская, выражала свое удовольствие по поводу того, что «Бог сподобил ее, и ее сына познать всех этих лицемеров, белых, серых, черных и всех цветов», т. е. монахов[259].

Сорбонна и католическая церковь встрепенулись, почуяв грозившую им опасность. Несколько человек из числа проповедников более смелых, вроде Леклера и Паванна[260], были подвергнуты наказанию, сочинения Лютера запрещены. Но власть далеко не сочувственно относилась к принимаемым ими мерам для ограждения церкви и вырывала иногда жертвы из рук инквизиторов. Какому-нибудь Беде было не под силу бороться с влиянием Маргариты, и он рисковал гораздо скорее сам попасть в тюрьму, чем уничтожить столь опасного противника церкви. Представителям католицизма приходилось избирать для достижения своей цели путь мирный, путь прений и слова, т. е. путь, по которому меньше всего были способны пойти важнейшие из членов церкви. Монахам и епископам было предписано проповедовать в церквах, разъяснять народу св. писание. А это повело к новым опасностям. Разъяснять Писание могли лишь лица, получившие образование, а они были враждебно настроены против католического духовенства. И действительно, повсюду почти проповедники стали возбуждать народ против священников католической церкви, указывать на порочную жизнь и монашества, и всех членов церкви. В 1525 г., в воскресенье, в неделю блудного сына, в церкви Нотр-Дам в Руане с высоты кафедры проповедник бросил обвинение прямо в лицо всему присутствовавшему на проповеди капитулу[261]. В другой раз проповедник публично, при народе не затруднился укорять каноников кафедрального собора в том, что каждый из них живет с наложницею[262]. В среде монахов и священников реформа нашла горячих защитников и благодаря их деятельности стала распространяться все сильнее и сильнее.

То было движение исключительно религиозное, имевшее ввиду произвести нравственную реформу и в церкви, и в ее членах, и не было связано с какими-либо политическими или социальными интересами. Уже одно географическое распределение его ясно указывает на отличительный его характер. Тот факт, что оно нашло убежище в таких городах, как Mo, Орлеан, Бурж, Тулуза и и др., что она не проникла вовсе или нашла слабую поддержку в таких центрах общественной деятельности, как Ним, Монтобан и др., показывает, к чему стремились деятели реформы: ни в одном из этих городов не было достаточно элементов для возбуждения политического движения. Лишь университетская молодежь, ее учителя, да многие из рабочего класса выказали приверженности к делу реформы, одни из стремления к «просвещению» и вследствие обширных познаний, дававших им возможность изучать основательно и священное писание, и учения отцов церкви, другие — вследствие тех нравственных потребностей, удовлетворению которых не было более места в католической церкви. И те и другие, а особенно же рабочее сословие, на долю которого пришлось вынести наибольшее число гонений, отдать наибольшее число жертв[263], послужили основным элементом новой партии, формировавшейся во Франции. То были люди умеренного образа мыслей, с самыми мирными наклонностями[264], преданные вполне и беззаветно своему делу, готовые для него пожертвовать своею жизнью, не бросавшие его из-за какой-либо приманки, которая щекотала чувство честолюбия или тщеславия, но за то относившиеся всегда с самым высоким уважением, с глубочайшею преданностью к королевской власти, к особе самого короля, в котором они видели своего покровителя, на которого рассчитывали как на союзника в деле реформы церкви. Влияние, каким пользовалась Маргарита Валуа при дворе, те случаи, когда гонение против реформаторов стихало по ее просьбам и настояниям, колебания самого короля, освобождавшего часто еретиков от наказания, наложенного церковью, все это открывало перед глазами реформаторов блестящую перспективу, служило для них доказательством, что дел их будет выиграно, что Франция рассчитается навсегда с католицизмом.

То были вполне законные желания. Но было ли в интересах королевской власти изменять религию в государстве, устранять католицизм и устанавливать протестантскую религию, принятую германскими князьями под свое покровительство? Королевской власти была всего менее выгодна подобная реформа, она нисколько не нуждалась в ней, и реформаторы обманулись в своих расчетах. Прагматические санкции, а потом конкордат 1520 г., достаточно ограждали власть короля от влияния папской курии и предоставляли королю обширное поле для распоряжения в духовной сфере. В самом деле, — говорит известный историк французской реформации, — «что могли выиграть короли, принимая реформу? Независимость от римского двора?

Они приобрели ее еще со времен Филиппа Красивого. Повиновение духовенства? Они обратили его в галликанское при помощи прагматической санкции, которою они были изъяты из-под влияния политического, как и в монархическое посредством конкордата с Львом X, подчинившим его власти короля. Приобретение церковных имуществ? Они располагали ими назначением на бенефиции, правом пользоваться доходами с них, даже с их продажею. Таким образом, реформация не затрагивала их честолюбия»[265], и короли после недолгих колебаний направили свою деятельность прямо против распространения ре-формационных идей. Их влекли к этому пути преследований влияние духовенства и католической партии, уже с 1524 г. пытавшейся подавить реформационное движение во Франции, и тот страх, какой возбуждали в них идеи реформации, которые, казалось, грозят им гибелью государства. «Они успели, — говорит Минье, — уничтожить феодальный дух знати, ультра-монтанские тенденции духовенства, республиканские конституции городов, но не имели ввиду дать дозволение проникнуть в свое государство идеям независимости и возбудить столкновения, которые могли помочь знати восстановить старый порядок, а городам — муниципальную демократию[266].

Действительно, Франциск I опасался влияния реформации на возбуждение смут в его государстве. «Эта секта, — говорил он по поводу лютеранского вероучения, — эта секта и все эти новые секты стремятся гораздо более к разрушению государства, чем к назиданию душ»[267]. События подтверждали его взгляд. В восточной Франции и Германии началось восстание крестьян, проповедовавших новые религиозные идеи, и в то же время в Париже были разбросаны афиши «возмутительного содержания», присланные из Женевы и направленные против мессы и учения о пресуществлении. Реформаторы простерли свою смелость до того, что одну из афиш прибили к комнате Франциска I.

Католическая партия воспользовалась этим, представила дело реформации в самом ужасном виде и побудила короля начать ряд преследований против еретиков. Это происходило в 1535 г. В том же году Кальвин посвятил королю свою книгу «Наставление в христианской вере» (Institutio religionis christianae), будучи уверен в счастливом исходе дела. И обманулся, как обманулся кружок Бриссонэ.

Для реформации был теперь закрыт путь распространения в стране при содействии власти. Она должна была пойти по иной дороге, отыскать поддержку где-либо в другой сфере, враждебной власти, или обречь себя на гибель. Она должна была из области учености перейти на почву народную, слиться с народом. Реформа действительно обратилась в дело народа и этим спасла самое себя.

Еще в 1525 г., когда католическая партия, воспользовавшись пленом Франциска I, начала гонения против еретиков, важнейшие деятели из кружка, собранного в Mo, должны были искать спасения в бегстве. В числе бежавших был Фарель, отправившийся в Швейцарию и там начавший пропаганду уже в новом духе. То был человек отважный и смелый[268], обладавший тем красноречием которое увлекает массы, и тою геройскою неустрашимостью, которая спасает человека в опасностях, но лишенный того политического такта, который был свойствен Лютеру. «Его храбрость была скорее храбростью солдата, чем храбростью полководца», и он, действительно, обладал ею и оказался самым даровитым деятелем реформации, блестящим народным агитатором и способным организатором церкви, членов которой преследовали и которую нужно было создать. Он положил главные основания для новой деятельности, избрал Женеву ее центром, посылал оттуда «возмутительные листки» во Францию и подготовил почву для Кальвина, в руках которого реформа получила окончательную отделку и стала вполне делом народа.

Кальвин был именно такою личностью, в которой более всего нуждалась в то время протестантская Франция, которая по своим способностями и громадной и, казалось, неистощимой энергии одна только и могла сформировать разъединенные силы и направить их к одной цели. Эпоха, в которую ему пришлось выступить на сцену, была одною из тех иногда встречающихся в истории, в которые часто решимость и уменье повести дело составляют главную причину удачи или печального исхода начатого дела. То была «година испытания» для протестантов, година, какой они еще не испытали доселе ни разу и которая ставила дилемму: быть или не быть, решительно и прямо. Правительство, снисходительно относившееся к протестантам, даже защищавшее их от религиозной ревности Сорбонны и рьяных католиков, совершенно изменило свою систему. Король окружил себя кардиналами и открыто высказывал свое уважение и сочувствие духовенству[269]. Казни одна за другой жесточе обрушивались на голову протестантов. Мирные вальденсы одни из первых испытали на себе действия новой системы. Два города — центры их деятельности — были разорены, от двадцати восьми деревень остались лишь обгорелые пни, четыре тысячи человек, неповинных ни в каких политических преступлениях, кроме исповедания религии, были умерщвлены, часть женщин, даже восьмилетних, не была пощажена[270]. За Вальденсами последовали протестанты, на которых правительство обрушило всю силу своей католической ревности. Прежде, когда власть короля не вмешивалась в дело преследования еретиков, их сожигали, лишив их предварительно жизни; теперь их заставляли умирать мучительной смертью, сожигая живьем на медленном огне. Достаточно было кому-либо донести на одного из подданных короля и обвинить его в исповедании мнений, запрещенных законом, чтобы на доносчика посыпались милости, а обвиненный попал в суд, а оттуда на цепи, под огонь, разведенный при помощи бумаг судебного процесса[271]. Жестокость дошла до того, что даже сам папа, Павел III, писал к королю, прося его умерить ревность в истреблении еретиков[272]. Просьба помогла, но лишь на время. С Генрихом II управление делами окончательно перешло в руки католической церкви, которая была глубоко убеждена в спасительности мер жестокости и удвоила теперь свою ревность. «Достаточно было, по мнению ее членов, вначале отделаться от пяти, шести голов, чтобы уничтожить ересь. Тогда бедняки, лишенные опоры, могли быть погнаны к мессе, как стадо, сгоняемое палкою»[273]. Время было упущено, но зло поправимо и поправимо при употреблении энергических мер. Эти меры были приняты. Эдикт за эдиктом стал выходить из королевского совета и каждый увеличивал меру наказаний против еретиков. «Мы не видим, — писал король в одном из знаменитейших эдиктов, Шатобрианском (1551 г.), — мы не видим иного средства для очищения нашего государства от жалкой ереси, как только употребление решительных мер»[274]. Воля короля была законом, — и вот в Ажене, Труа, Сомюре, Ниме и многих других городах судьи принялись с величайшей ревностью очищать огнем государство»[275]. Но дело все еще подвигалось вперед медленно: много мешали войны с испанским королем. Для ревностного короля это было слабым препятствием. Спасение душ подданных казалось ему более важным подвигом, чем защита чести государства… Мир в Като-Камбрези, позорный для Франции, был заключен, и воззвания и мольбы фанатиков, королевских любимцев и Дианы были услышаны… «Французский король, сильнейший из государей Европы, купил ценою нескольких провинций звание наместника испанского короля в среде католической партии»[276].

Бороться с подобною силою было крайне трудно, крайне опасно, и единичные усилия, личная энергия мало помогли бы делу реформы. «Дым костров и трупов» мог «броситься в голову народу» (Mezerai), восторженные речи и мужественная стойкость сожигаемых могли обратить в новую религию, «религию Евангелия», даже палачей, глубоко пораженных величием защитников нового учения, их презрением к земным страданиям, но то были единицы. Рассказывают, что Кальвин, получивши известие о рае в Мерин доле и Кабриере, взволнованный и бледный обратился к своим слушателям с следующими словами: «Возблагодарим Господа! Каждый из этих мучеников стоит десяти тысяч преследователей». Он ошибался, думая, что одно сопротивление подобного рода спасает дело реформы. Сила всегда могла сломать или по крайней мере довести до ничтожества подобную оппозицию. Гораздо меньшие усилия заставили разбежаться последователей Лефевра, в том числе и самого Кальвина, и теперь уже обнаружилось, что во многих городах, как, например, в Орлеане, где прежде существовали церкви, члены разбежались, и пришлось вновь восстановлять уничтоженные церкви[277]. Реформу могла спасти и действительно спасла одна организация, и эту организацию дал французским протестантам Кальвин.

Вряд ли кто-либо из французов той эпохи был более способен, чем Кальвин, совершить то дело, которое выпало на его долю, вряд ли кто был более подходящею личностью, могущею стоять не только в уровень с обстоятельствами, но и выше их. Он не был гением, создающим что-либо свое, новое. По меткому замечанию Минье, он не обладал даром изобретательности. Он готов был заимствовать и действительно заимствовал у своих предшественников все то, что казалось ему истинным: у Лютера и Лефевра идею благодати, у Цвингли — доктрину о духовном присутствии в причастии. Но зато он доводил заимствованное до крайних логических последствий и сумел сделать то, чего не добились в такой степени, как он, ни Цвингли, ни Лютер. Он обладал способностью организовать церковь, придать ей характер и дух чистой теократии, установить на прочных основах власть и влияние духовенства, как корпорации, строго пользующейся раз составленным предписанием и готовой поддерживать их даже в мелочах, второстепенных вопросах. Еще с детства[278] привык он подчинять свою волю чужим приказам, направлять ее неуклонно к известной цели. Его отец, предназначивший его к духовной карьере, изменил свои виды и приказал сыну заняться правом. Сочувствие молодого Кальвина к занятиям теологи-ею не помешало ему исполнить волю отца[279] и предаться изучению права. А это изучение не осталось без влияния на характер и склад его мыслей. Недаром он изучал юриспруденцию под руководством знаменитых юристов: Пьера Летуаля в Орлеане и Альциата в Бурже. Сухой, строго логический, склонный к формализму и внешним определениям ум здесь мог получить лишь более решительную и окончательную выработку. Кальвин не был способен к сильным порывам чувства, к заявлению горячей симпатии или любви, даже более, ему не были знакомы чувства подобного рода; но зато раз задавшись известною мыслью, раз признавши ее истиною, он отдавался ей весь и отдавался с холодным сознанием правоты своих действий, преследовал ее с тем упорством, на которое способны лишь люди с черствым сердцем и холодным рассудком. Его не прельщала внешность, не удовлетворяло поверхностное изучение предмета, он доискивался всегда до сути предмета и отбрасывал все, что не было связано строго логически с нею. Поэтому-то он презирал роскошь, преследовал все мирские удовольствия, отвергал искусство и старался сделать из религиозного культа то холодное, чисто рассудочное поклонение божеству, которое вполне соответствовало его природе, его наклонностям. Упрямый и гордый в высшей степени, он не терпел противоречий, не мог выносить разногласия во мнениях и, остановившись раз на одной мысли или взявшись за какое-либо дело и проводя их логически до конца, он готов был уничтожить все препятствия, какие встречались на пути. Его шокировало всякое отступление от поступков, признанных им нравственными, и еще в детстве получил от своих товарищей имя Accusativus, вследствие наклонности своей подвергать все строгой цензуре и выговорам[280]. Своим врагам, — говорит о нем Беза, — он не давал ни минуты, чтобы перевести дух[281], и в борьбе с ними он прибегал даже к смертной казни, к изгнанию, если враг был в его руках, или к самым резким, даже неприличным выходкам, печатным ругательствам, когда враг был недостижим[282]. И чем сильнее были препятствия, чем резче противоречия, встречаемые им, тем решительнее он становился в своих действиях, тем сильнее возбуждалась его гордость, которая была так громадна, что сам он отзывался о ней как об одном из своих пороков, который труднее всего искоренить. Его энергия была неистощима, и он не жалел себя. Человек с крайне слабым здоровьем, постоянно подвергавшийся самым сильным и изнурительным болезням, он никогда не переставал работать на пользу своего дела[283]. Он участвовал в управлении политическими делами Женевы, постоянно почти присутствовал в заседаниях городского совета, не пропускал без внимания ни одного закона, ни одного дела, поучал пасторов, направлял деятельность консистории и всему давал окончательную санкцию. Его переписка, которую он поддерживал самым тщательным образом, была громадна. Во Францию, Шотландию, Германию, к частным лицам и к церквам писал он то увещевательные, то объяснительные письма. Но этого мало. Три раза в неделю он читал в академии лекции богословия, часто говорил проповеди иногда по две в день, по воскресеньям[284]. Я не знаю, пишет о нем Беза, ни одного современника, который бы столько выслушивал, отвечал и писал, или совершал так много важных дел, как он[285]. А этот отзыв не может быть назван пристрастным: «Вряд ли, говорит католик Флоримонде Ремон, известный историк ереси, вряд ли кто в состоянии сравниться с Кальвином»[286].

В наружности, во внешнем виде[287] вполне отражалась эта личность, непреклонная. Холодная и энергическая, наводившая страх и внушавшая беспредельное уважение своими поступками и речами. Достаточно беглого взгляда на это продолговатое лицо, окаймленное темными, прямыми волосами, на впавшие щеки, сжатые губы, на глаза, дышащие холодною решимостью и энергиею, на пронизывающий насквозь взор, остроконечный, тонкий нос, заостренное лицо, обрамленное клинообразною бородою, чтобы понять с каким характером имеешь дело. В его длинной, тонкой фигуре, в его бледном, изнуренном лице напрасно станут искать чего-либо привлекающего, симпатичного. От них веет холодом, в них проглядывает бесчувственность и сухость, но в то же время чувствуется, что тут-то и заключается та сила, которую сломать может одна смерть, та непреклонная воля, которая заставляет преклоняться даже самых непокорных. «Логика и воля — вот в двух словах Кальвин» (А. Мартен).

Такова была та личность, которая брала на себя чрезвычайно опасный и рисковый труд, — организовать французских протестантов в одну прочную и строго объединенную партию. И Кальвин выполнил его: его способности, избранное место действия, наконец, характер его религиозных и политических мнений, служивших полнейшим отражением его личных качеств, давали ему в руки все шансы на успех.

Внимание его было обращено не столько на развитие догмы, сколько на вопрос о тех учреждениях им лицах, на которые возлагалась обязанность неуклонно блюсти за сохранением «истинной религии» в среде «верных», заботиться о нравственном поведении последних, а потом уже на вопрос об отношениях их к государству.

В своей книге «Institution chrétienne», переведенной им в 1541 г. на французский язык и ставшей Кораном французских кальвинистов, он изложил, в самых точных выражениях, все свое учение по указанным вопросам.

Церковь, по учению Кальвина, не есть только нечто невидимое, не есть только простое собрание «избранных», познающих Бога, — она является видимым телом, представляется собранием всех верующих, объединенных посредством суммы учреждений, установленных самим Богом, вследствие «грубости и лености нашего духа, нуждающегося во внешней опоре»[288]. В таком виде она служит средством сохранения чистоты учения и вместе с тем открывает путь спасения, вечную жизнь верующим: «лишь тот войдет в вечную жизнь, кто зачат в чреве церкви и вскормлен и воспитан ею»[289]. Всякий, отступивший от церкви, от ее учения, уже тем самым осуждает себя на вечную погибель, потому что «вне церкви нет оставления и прощение грехов, нет спасения»[290]. Таким образом, церковь является главным руководителем и охранителем человека. Ее авторитет, поэтому, должен быть священным в глазах верующего, и полное повиновение, следование всем ее предписаниям — долг каждого. Неуклонное, безусловное исповедание догматов, установленных церковью, вот первая его обязанность. Никакие умствования и толкования, никакие отклонения, даже самые ничтожные, не могут быть допущены, иначе единство церкви погибнет. Поэтому-то и нет преступления, которое являлось бы большим, чем ересь. Eе должно искоренить, а лиц, проповедовавших ее, казнить смертью. «Еретики убивают души, — восклицает Кальвин, — их наказывают за это телесно. Они навлекают вечную смерть, — и протестуют против временной»[291]. «В одной из своих книг я писал, что мне не нравится вмешательство светской власти, принуждающей раскольников силою присоединиться к церкви, тогда я еще не испытал насколько суровая дисциплина улучшает их»[292]. «Только нечестивые говорят, что апостолы не требовали у земных царей преследования еретиков. Тогда были иные времена, а императоры не верили в Христа»[293]. Истинная церковь должна быть выделена от всех других, и ее члены не имеют права, не подвергаясь за то наказанию, входить в сношения с теми, кто извергнут церковью, или кто исповедует иную догму, чем ту, которую предлагает истинная церковь. Этим отнималась у верующих всякая свобода совести, которую считали «дьявольским учением»[294], а с другой стороны самая церковь получала определенное положение, прочную организацию и указывала верующему на задачу его земной жизни.

Но этого было еще недостаточно для объединения церкви. Необходимо, чтобы существовало широкое и неуклонное исполнение нравственных обязанностей, другими словами, правила церковной дисциплины[295], этой «сущности» церкви, нерва ее, без чего никакая церковь не может существовать. Церковь не только имеет право, — она обязана употреблять все меры строгости по отношению к своим сочленам, постоянно надзирать за ними и в их частной, домашней, как и в общественной жизни и деятельности, и в случае сопротивления или неповиновения отрезывать их от сообщения с остальными членами[296], подвергать изгнанию. «Следует изгонять всех тех, — повторяет Кальвин, — чья испорченность бесславит христианство, развращает добрых»[297]: иначе церковь станет убежищем злых и дурных, а «бесчестие падет на имя Господне»[298]. Поэтому-то ревность, которую необходимо обнаруживать в этом отношении, должна быть так велика, чтобы ни диадемы, ни скипетры не могли служить препятствием при исполнении долга[299], и верующий готов бы был пожертвовать жизнью и согласился бы выпустить из себя всю кровь скорее, чем допустил бы осквернить церковь[300].

«Этим церковь, сделавшаяся воинственною, в силу провозгласимого ею в самых широких размерах принципа нетерпимости, связывала верующих в одно целое, ввиду преследования всеми одной общей цели, приучала их заботиться о возвышенных задачах жизни и относиться с пренебрежением ко всему тому, что существует в ней мелкого, не имеющего прямого отношения к делу спасения, что говорит чувству, удовлетворяет эстетическим потребностям, сообщает жизни комфорт и блеск, что, следовательно, расслабляет человека, отвлекает его от главной задачи, которую он должен иметь постоянно ввиду. То было как бы избиением и изгнанием всего мирского, всего украшающего жизнь, придающего ей веселый колорит. Земля — юдоль плача и искус, на ней не место веселию… Зато суровая и беспощадная дисциплина, это «душа» церкви, по выражению Кальвина; дисциплина, регламентировавшая жизнь верующего даже в самых мелочных ее проявлениях, вырабатывала железную волю, приучала верных с презрением смотреть на страдания и подготовляла тех деятелей, которыми так богата история кальвинизма.

Таким образом, однообразие и единство самое строгое, не допускающее никаких уклонений от установленных правил поведения, никаких толкований, вне раз принятых и признанных вечною истиною, — таково основное начало организации церкви. Кто нарушит это единство, тот совершает величайшее преступление, преступление против самого Бога, и достоин наказания.

Но кто должен поддерживать единство? В чьих руках должна сосредоточиваться власть и право карать и миловать?

То были важнейшие вопросы, от решения которых зависел в значительной степени исход дела, степень его успеха, а также определялись и те отношения, в которые церковь должна была стать к мирянам, которые присоединялись к новому учению в силу самых разнородных побуждений.

Кальвин со свойственной ему смелостью разрешил эти вопросы и своим решением давал опору делу реформы, но в то же время полагал основание тому разъединению, которое возникло впоследствии в среде партии между консисториалами, защитниками интересов духовенства, и политиками, стремившимися к достижению лишь мирских целей.

Он передавал всю власть в руки духовенства, авторитет которого он ставил на недосягаемую высоту. «Пасторы, — говорил он, — это нервы, которые связывают верных в одно целое и без которых существование церкви немыслимо, потому что ни солнечный свет, ни мясо не необходимы так для сохранения земной жизни, как звание пасторов для сохранения церкви[301]. В них и через них как бы говорит сам Бог, представителями которого они служат на земле. Поэтому-то и знаки священства должны служить предметом гораздо большего уважения, чем знаки королевской власти[302]. Кто презирает священника, тот находится во власти дьявола»[303]. Самый способ избрания, который рекомендует Кальвин, указывает на то, какую роль и значение хотел он придать духовенству. Выбирает пастора народ par acclamation, но представляют его другие пасторы, контролирующие выборы ввиду народного легкомыслия. Всякий иной выбор — своеволие. «Мы знаем, — писал Кальвин, — как велика невоздержность народа. Поэтому-то огромная неурядица должна возникнуть там, где каждому предоставлена полная свобода. Авторитет духовной власти необходим как узда»[304]. Только тогда, когда избранное лицо было подвергнуто строгому экзамену в догматах и правилах дисциплины, когда оно подписало исповедание веры и дало клятву в точном исполнении его, — оно становилось пастором. Духовное сословие, таким образом, держало в своих руках назначение пасторов и всегда могло противодействовать стремлениям народным, направленным в ущерб их власти. Народу давалось лишь формальное право, но зато он нес все действительные обязанности по отношению к пасторам. Каждый верующий был обязан оказывать полнейшее повиновение пастору, подчиняться беспрекословно всем его приказаниям[305]. Двери его дома должны были быть отворяемы во всякое время пастору, и его жизнь, его поступки подлежали контролю. Правда, пасторы лично не были вправе подвергать наказанию за неисполнение их приказаний. Но они были членами судебного трибунала, который должен был находиться в каждой местной церкви и составлялся под председательством пастора из пасторов и старейшин, избранных народом. А в руках этого духовного трибунала или консистории[306] сосредотачивалась власть, карающая и милующая, и он отвечал за свои решения только перед синодом национальным, состоявшим опять-таки из выборных пасторов и старейшин всех церквей, т. е. лиц, наиболее заинтересованных в поддержании авторитета церкви. Зато пасторы своею жизнью, своим поведением должны служить примером для паствы и усиливать то уважение, какое питали «верные» к представителю божества на земле. Пасторы должны быть свободны от всяких пороков, чтобы с большею силою нападать на пороки членов паствы, на их уклонения от исполнения дисциплины, должны быть строги к самим себе, чтобы судить и подвергнуть наказанию других[307].

Таким образом, церковь обладала громадною нравственною властью и могла располагать вполне судьбою человека. Она могла за нарушение своих предписаний подвергать проклятию всякое лицо, как бы высоко ни было звание его, и потребовать от государства исполнения своих декретов. Сама церковь, как представительница духа, вооруженная не мечом, а молитвою, не вправе и не должна, по мнению Кальвина, брать на себя роль карателя, которая свойственна государству, гражданской власти. Она определяет качество проступка, — гражданская власть карает его.

Такое разделение нисколько не умаляло влияние и значения духовной власти. Напротив, характер тех отношений, в которые ставил Кальвин церковь и государство, вполне обеспечивали за первою всю силу и могущество, а из второй делали простое орудие, которым располагала духовная власть и которое могла откинуть и изменить в случае нужды.

Несомненно, в силу консервативного строя своих идей, Кальвин признавал необходимость государства и нападал со свойственною ему резкостью на тех, кто отвергал государство, гражданскую власть. «Государство, — говорит он в своей Institution, — не менее необходимо для человека, как пища и питье, солнце и воздух, а его достоинство еще большее»[308]. Государство установлено самим Богом, правительственные лица — представители Бога на земле[309]. Поэтому-то властям предержащим следует оказывать полное повиновение, даже и в том случае, когда они прибегают к насильственным, незаконным мерам, когда они являются тиранами. Но это значение, этот громадный авторитет светской власти обусловливается повиновением, исполнением предписаний церкви. «Государи установлены Богом, чтобы возвеличивать тех, кто творит добро, и подвергать наказанию творящих зло»[310]. «Как представители божества на земле, они должны употреблять все усилия для того, чтобы являться пред народом истинным образцом благости, милосердия и справедливости божией»[311], содействовать искоренению пороков, а этого можно достигнуть лишь в том случае, когда они будут всеми силами поддерживать тех, в чьих руках находится определение виновности греха, чей нравственный идеал должен господствовать на земле, т. е. лиц духовных, церковь. Государи должны сообразоваться с церковью, следовать внушениям ее, проникнуться ее духом и содействовать распространению слова Божия на земле, истреблять идолопоклонство и пороки, оберегать чистоту слова божия и поддерживать дисциплинарную силу церкви[312]. Только тогда они являются истинными представителями божества, только тогда и заслуживают полного повиновения. Поведение Феодосия по отношению к Амвросию — идеал государя[313], напротив Генрих IV в его отношении к Гильдебранду заслуживает осуждения[314]. «Государи, — прибавляет Кальвин, — должны даже желать, чтобы духовная власть не щадила их, чтобы Господь пощадил их»[315].

Таким образом, государство является в глазах Кальвина лишь подспорьем церкви, оно имеет смысл и значение как охрана и блюститель церкви[316]. То преобладание церкви, которое Кальвин бичевал в католицизме, которое он изгонял из мира как зло, он воздвигал вновь, правда, в иных формах, но еще с большею силою, с большею определенностью; он создавал теократию в духе чисто восточном, являясь сам, по выражению Генри, чем-то вроде ветхозаветного пророка.

[255] Archives curieuses.T. III. P. 82, 87, 89, 99.

[256] Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique des églises réformées au royaume de France. T. I–III. Anvers, 1580. T. I. P. 4.

[257] Ibid. P. 6 ff.

[258] Sainte-Marthe, oraison funèbre, 84. «Ils (les savants) se couvraient de sa faveur comme d’un bouclier d’Ajax contre ceux qui les persécutaient. Somme les voyant à l’entour de cette bonne dame, tu eusses dit que l’était une poule qui, soigneusemenet, appelle et assemble ses petits poulets, et les couvre de ses ailes».

[259] Journal de Louise de Savoie // Collection Michaud. T. V. P. 93.

[260] Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique… T. I. P. 4.

[261] Regesta Capitulorum Ecclesiarum Rothomanorum (28 Jan. 1525). Цит. в кн.: Floquet A. Histoire du parlement de Normandie. T. II. P. 225–226.

[262] Ibid. P. 226.

[263] Мартиролог в первые годы реформационного движения во Франции изобилует именами лиц рабочего сословия. Так в течение двух только месяцев, ноября и декабря 1534 г., было подвергнуто наказанию до десяти человек, из которых большинство было или сапожники, или суконщики, или продавцы книг и т. п.:

[264] Очень многие даже не разрывали открыто своих связей с католической церковью. Жерар Руссель, один из важнейших деятелей этого периода реформационной деятельности во Франции, продолжал занимать епископскую кафедру в Олероне и до самой смерти (1550) оставался в католической вере. См. биографию Русселяя в кн.: Schmidt С. Gérard Roussel, prédicateur de la Reine Marguerite de Navarre. Strassbourg, 1845.

[265] Mignet М. Mémoires histoiiques / Ed. Charpentier. P., 1859. P. 260 (Art. «Établissement de la réforme religieuse et constitution du calvinisme à Genève»).

[266] Ibid.

[267] Brantôme P. de. Oeuvres complètes… T. II. P. 281.

[268] Mignet М. Mémoires historiques («Audacieux et téméraire», по словам Рукописи Хроники женевской Реформации).

[269] Brantôme P. de. Oeuvres complètes… T. VII. P. 312 ff.

[270] Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique… T. I. P. 27–30;

[271] Journal d’un bourgeois de Paris / Ed. J.-A. Buchon. P., 1827. P. 441–451.

[272] Ibid. P. 458.

[273] Донесение венецианского посла Корреро см. в. кн.: Relations des ambassadeurs vénitiens… T. I.

[274] Isambert A. Recueil général… T. XIII. P. 189 ff. В силу постановлении этого эдикта наказанию подвергалось даже и то лицо, которое осмеливалось говорить на суде в пользу подсудимого.

[275] Bàze Th. de. Histoire ecclésiastique… T. I. P. 53: «Le roi, tandis qu’il entrait en intelligence avec Maurice de Saxe, voulut Oter toute soupçon qu’il put favoriser ceux de la religion».

[276] Martin H. Histoire de France depuis les temps les plus reculés jusqu’en 1789. T. I–XVI. P., 1861–1865 T. VIII. P. 450.

[277] Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique… P. 42.

[278] Лучшие биографии Кальвина принадлежать перу П. Генри и Ф.-В. Кампшульте (см. выше). Сочинение Одена (Audin М. Histoire de la vie, des ouvrages et des doctrines de Calvin. P., 1843) крайне пристрастно и написано с католической точки зрения, хотя некоторые замечания не лишены основательности. Из современных Кальвину деятелей два человека — оба его друга, — Без и Больсек (впоследствии рассорившийся с Кальвином), составили по биографии. Одна, принадлежащая Безу, — панегирик, другая — резкое и пристрастное обвинение; но в обеих основные черты характера Кальвина обозначены совершенно одинаково. На основании обеих биографий я и составил характеристику Кальвина.

[279] См. рассказ самого Кальвина об этой эпохе его жизни в кн.: Mignet Mémoires historiques. P. 330–331.

[280] Martin H. Histoire de France… T. VIII. P. 187.

[281] Bèze Th. de. Histoire en brief de la vie et mort de Calvin // Archives curieuses. T. V. P. 259.

[282] См. историю его отношений к Серве, Жантийе и др. в кн.:

[283] Bèze Th. de. Histoire en brief de la vie et mort de Calvin. P. 277.

[284] Ibid. Р. 276.

[285] Ibid.

[286] Raymond F. de. Histoire de l’hérésie. Lib.VII. Cap. X. Цит. в кн.: Mignet M. Mémoires historiques. P. 338: «A peine eut Calvin son pareil».

[287] Портрет Кальвина находится в Женевской библиотеке. П. Генри приложил копию с него к своему трактату о Кальвине.

[288] «Pour се que notre rudesse, j’adjouste aussi la vanité de nos esprits, ont besoin des aides extérieures, par lesquelles la foy soit engendrée en nous, y croisse et s’y avance. Dieu n’a point oublié de nous en prouvoir, pour supporter notre intimité» (Institution chrétienne. S. I., 1609. Lib. IV. Cap. I. P. 508).

[289] «Il n’y a nulle entrée en la vie permanente, sinon que nous soyons conceus au ventie de ceste mere (eglise), qu’elle nous allaitte de ses mammelles, qu’elle nous tienne et garde sous sa conduite et gouvernement» (Ibid. P. 510).

[290] «C’est une chose pernicieuse et mortelle de se distraire ou séparé de l'eglise». «Hors le giron d'icelle on ne peut esperer remission des pechez ne salut aucun».

[291] Tract. II, in Johann. № 14. Цит. в кн.: Martin H. Histoire de France… T. VIII (примем, к стр. 197).

[292] Ibid. (Retractationes. Lib. II. Cap. V).

[293] Ibid. (Epist. ad Bonifac).

[294] «Libertas conscientiis diabolicum dogma» (слова Теодора Безы).

[295] Institution chrétienne. Lib. IV. Cap. 12. P. 618 ff.: «Дисциплина в церкви это как жилы в теле, которые служат для того, чтобы соединять члены, дабы каждый из них был на своем месте и в порядке. Она как Узда, чтобы осаждать и укрощать тех, кто восстает против ее учения, и как шпоры, чтобы пришпорить тех, кто медлителен и нерасторопен» («La discipline est en eglise comme les nerfs sont en un corps, pour unir les membres et les tenir chacun en son lieu et en son ordre… Elle est comme un bride pour retenir et dompter ceux qui sont rebelles à la doctrine, et comme un espcron pour picquer ceux qui… sont tardifs et nonchalans»).

[296] Ibid. Р. 619 ff. Замечательно, что ограждение интересов церкви, ограждение верующих от соблазна играет важнейшую роль, вопрос же об исправлении грешника едва затронут. Вся 12 глава 4-й книги посвящена изложению системы наказаний.

[297] Institution chrétienne. P. 620.

[298] «Qu’il n y ait rien en l’Eglise dont le nom de Dieu recoyev quelque ignominie» (Ibid.).

[299] «Que nous ne soyons peint estonnez ne de sceptres, ne de diadems, ne de pourpres: nous avons ici une plus grande puissance…» (Ibid.).

[300] «Quant à moy, je presenteray plustot mon corps à la mort, et souffriray que mon sang soit espandu plustot, que d’estre participant de ceste pollution» (Ibid.).

[301] Institution chrétienne. Lib. IV. Cap. 3. P. 531: «Ne la clarté du Soleil, 'c viande ne breuvage ne soit tant necesssaire pour conserver la vie présente, pu est l’office de Pasteurs pour conserver l’Eglise».

[302] Homil. en lib. Samuel (Opera Calvini. T. II. P. 364). Цит. в кн.: Karnpschultc F. W. Johann Calvin…

[303] «C’est Je tout temps le diable s’est efforcé de rendre les ministres d’Evangile contemptibles, pour qu’on les hait ou qu’on en fust desgouste, par quoy tous fidelles ont bien a se garder de telle astuce… Le diable les (con-templeurs) suscite pour aliéner oblicquement de Dieu lequel veut estre recogneu en Ses serviteurs». Cм.: Lettres de Jean Calvin / Publ. par J. Bonnet. T. I–II. P., 1854. T. II. P. 547–548.

[304] Comm. En Ev. Joh. (Opera Calvini. T. VI. P. 77). Цит. в ки.: Kampschulte F. W. Johann Calvin…

[305] Homil. En ib. Samuel (Opera Calvini. T. II. P. 241). Цит. в кн.: Kampschulte F. W. Johann Calvin…

[306] Kampschulte F. W. Johann Calvin… Bd. I. S. 433 ff.; Henry P. Das Leben Johann Calvins… Bd. II. S. 112 ff.

[307] Institution chrétienne. Lib. IV. Cap. XX. P. 748.

[308] Ibid. P. 751, 759. 763.

[309] Ibid. P. 763: «Nous devons sur toutes choses, nous garder que nous ne contemnions ou outragions l’authorité des supérieurs, laquelle nous doit ester pleine de majesté…mesme, encores qu’elle soit occupée des personnes très indignes et qui par leur meschanceté la polluent». В другом месте он выражается еще резче и определеннее: «Faire quelque révolté ou changement, ce sera non seulement une folle speculation, et inutile, mais aussi meschante et pernicieuse» (Ibid. P. 751).

[310] Ibid. P. 749.

[311] Ibid.

[312] Ibid. P. 748: «Elle (utilité de police) appartient à ce qu’idolatrie, blasphemes contre le nom de Dieu et contr sa vérité, et autres scandales de la religion ne soyent publiquement mis en avant, et semez entre le peuple, à ce que la tranquillité publique ne soit troublée…que les homes communiquent ensemble sans fraude et nuisance, qu’il a ait honnesteté et modestie entre eux, en somme qu’il apparoisse forme publique de religion entre les chrestiens… J’approuve une ordonnance civile, laquelle prend garde que la vraye religion… ne soit publiquement violée et pollue par une licence impunie».

[313] Ibid. Lib. IV. Cap. XII. P. 621: «Ce fut un acte (qu’il pleura publiquement son péché en Eglise et demande pardon avec larmes et soupirs) digne de grand’ louange, car les grans Rois ne doivent prendre cela à deshonneur de s’humilier..et ne leur doit point faire mal d’estre jugez de l’Eglise».

[314] Ibid. Cap. XI. Р. 616.

[315] Ibid. Сар. XII. Р. 621.

[316] Ibid. Cap. XX. Р. 750.