Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но протесты и неудовольствие не привели ни к чему. «Славный труд и храбрость бесконечного числа дворян, офицеров и солдат сделались бесполезны и для них, и для отечества»[128], и дворянство должно было оставить поле брани и разойтись по домам, унося с собой разочарование, затаенную злобу и сильное неудовольствие против короля и его двора. Оно не захотело даже являться ко двору и скрылось в своих замках[129], а один из дворян с свойственной ему энергиею заявил, что лучше готов бы уйти куда-нибудь в земли, лежащие за Венециею, чем возвратиться в отечество[130].

Королевская власть создавала себе нового врага. Она отвлекала от внешней войны силы, которые теперь сосредотачивались внутри государства и могил направить свои удары против той же власти, в тесном союзе с которою она побеждала внешнего врага. Война удовлетворяла сильнейшее сословие в государстве. Она давала ему занятие и привязывала прочными узами к королевской власти, все шире и шире раздвигавшей пределы своего влияния. Борьба, которая была ведена знатью с таким упорством против Людовика XI и симптомы которой проявились на Штатах в Блуа, была забыта, заглушена громом пушек. Теперь приманка исчезла, и борьба могла возникнуть вновь. Опасность гражданской войны сознавалась уже многими. «Франция, — так говорил Виллар королю Генриху II, в марте 1559 г., — воинственна и подвижна по своей природе, и она никогда не удовлетворится миром, если не будет видеть пред собою какого-либо поприща, годного для изощрения ее храбрости, ее добродетелей. У француза нет большего врага, как мир и благосостояние, которые делают его нетерпеливым, распущенным, жаждущим волнений и презирающим и собственное благосостояние, и собственный покой, когда он имеет ввиду что-либо новое»[131].

Эти события происходили как раз в то время, когда то положение, в каком находилась Франция, вполне благоприятствовало возникновению внутренних волнений и создавало богатую почву для возобновления только на время прекратившейся борьбы между средневековым порядком вещей и королевской властью.

Как ни была обширна в XVI в. власть французских королей, заявлявших, подобно Франциску I, о безграничности своих прав, подвергавших не формальному, а действенному суду даже таких могущественных вассалов, как коннетабль Бурбон, как ни велики были успехи, достигнутые ими в деле централизации страны. Они не были в состоянии покончить навсегда с теми средневековыми элементами, которые сохранили в значительной мере как привязанности к своим старым правам и привилегиям, так и способность отстаивать их даже в открытой борьбе и права которых нарушались расширением власти короля. Средневековый строй пустил слишком глубокие корни во французском обществе для того, чтобы работа одного или двух поколений могла уничтожить его влияние. Этот строй был выработан самим обществом, он не был навязан ему сверху или извне, и формы жизни, характеризующие его, сохраняли в течение долгого времени всю ту устойчивость и упругость, какою отличаются учреждения, выработанные массою. Все, чего могла достигнуть централизация во Франции в течение четырехвековой борьбы, т. е. до XVI в. заключалось в чисто внешнем объединении страны, в уничтожении тех аристократических родов, которые, владея целыми провинциями, были в состоянии стоять наравне, если даже не выше самого короля. Попытки достигнуть чего-либо большего, чем прямое подчинение всех власти одного феодального главы — короля, оканчивались в большинстве случаев неудачею, и меры, принятые с этою целью, лишь вызывали реакцию со стороны и феодальной знати, и городских общин. Такова была, например, судьба судебной административной реформы, предпринятой Людовиком XI. При Людовике X она сделалась одной из могущественнейших причин восстания, окончившегося полным восстановлением средневекового строя. Столетие позже она была выдвинута вновь, но вновь привела к борьбе власти со знатью и вызвала одну из сильнейших реакций в пользу сохранения старого порядка. Движение, возбужденное поступками и мерами, принятыми королевскою властью, было так сильно, что на Штатах в Блуа (1483–1484 гг.) знать, например, потребовала восстановления всех своих прав, вольностей и привилегий. Она была побуждена к тому Людовиком, «желавшим, если бы то было возможно, уничтожить знать»[132].

В XVI в. Франция представляла собою страну, нравы и учреждения которой носили на себе резкий отпечаток средневекового строя. Благодаря усилиям, ловкости и способностям королей, большая часть провинций, составляющих современную нам Францию, была включена в состав французского королевства, но почти каждая из них представляла отдельное, независимое целое. Не вдруг присоединены были они к королевству, а постепенно и чаще всего путем уступок, вызывавших известные условия, на основании которых провинция подчинялась властям. Благодаря этим условиям, часто составленным в виде письменных актов, хартий, провинции пользовались всеми теми правами и вольностями, которые они успели приобрести еще и прежние времена, времена независимости[133]. Очень многие из провинций имели свое независимое управление. Обитатели провинций вроде Лангедока. Нормандии, Дофинэ, Бретани и др. заведывали всеми делами области. Они выбирали из своей среды представителей на провинциальные Штаты, без согласия которых король не имел права взимать или увеличивать подати. Судебные дела ведались в особых, независимых друг от друга судебных учреждениях, или парламентах, ревниво оберегавших свои права против притязаний Парижского парламента[134]. Самоуправление не было лишь простою формальностью. Почти каждая провинция, особенно же окраинные, или недавно присоединенные, сильно привязаны были и к своим нравам и учреждениям, и к своим правам и вольностям[135]. Нововведения и реформы принимались крайне туго[136], встречая сильное и упорное, не всегда лишь пассивное сопротивление. Жители провинций привыкли смотреть на себя как на членов отдельных независимых частей, и в их глазах жители другой, хотя бы и соседней провинции, представляли собой отдельную «нацию»[137]. В каждой почти провинции существовал особый диалект, часто до того отличный от других диалектов, что лица, употреблявшие его, не понимали тех, кто говорил на другом диалекте, как, например, гасконцы и жители Нормандии, бретонцы и обитатели Лангедока. Подобное же различие, поддерживавшее разъединенность в среде нации, существовало и в тех законах, которыми руководились жители отдельных провинций. Правда, большая часть страны, лежащей к северу от Луары, руководилась обычным правом, к югу кодекс Юстиниана почти никогда не терял своего значения, но в формах передачи наследства, в законах о наследстве, как и во многих других отношениях, одна провинция резко отличалась от другой, соседней, источник законодательства которой был общий с первою[138]. Средства сообщения между провинциями, даже между городами, (что составляет одно из немаловажных подспорьев для централизации) были крайне затруднительны, иногда совсем почти прекращались. Лишь три или четыре дороги, носившие название королевских, поддерживались хоть сколько-нибудь, все остальные пути сообщения были крайне дурны. Зимою сообщение прерывалось даже между городами, лежащими друг от друга на несколько миль. Случалось, что одна область страдала от голода в то время, когда в другой соседней было изобилие в средствах пропитания. Резкое различие в ценах на продукты было в значительной степени результатом дурного состояния дорог[139]. В каком состоянии находились дороги, видно из того, что Екатерине Медичи пришлось из Парижа в Тур ехать три дня, несмотря на всю ту поспешность, с которой совершалось путешествие, что Лопиталь лишь в двенадцать дней мог добраться из Ниццы в Сен-Валье, а венецианский посол, Липппомано, делал всего по четыре мили в сутки.

Эти и суммы других условий в том же роде в сильной степени мешали объединению страны, препятствовали власти оказывать значительное влияние на провинции. Правда, как бы в видах большего подчинения областей центральной власти, короли стали назначать в каждую из них губернаторов как представителей Центральной власти. Но это не оказало особенного влияния на ход объединения, по крайней мере в первое время. Напротив, разъединение оставалось в полной силе, и власть прибавила еще новую и опасную силу к числу тех затруднений, которые она встречала на каждом шагу. Как представители центральной власти губернаторы провинций обладали самою неограниченною властью и принимали меры, делали предписания под личною своею ответственностью. Они карали и миловали виновных, установляли места для ярмарок и торговли, раздавали права дворянства буржуазии, узаконили незаконнорожденных, заведовали всеми делами и гражданскими, и уголовными[140]. С другой стороны, часто случалось, что звание губернатора одной и той же провинции передавалось по наследству, и губернаторы приобретали еще более прочное и независимое положение, являясь уже не только представителями власти, но и представителями провинций. Этим они увеличивали и свою власть, и свое значение и стали крайне опасны для королевской власти, которая начала подозрительно смотреть на их действия и постоянно посылала к ним указы с запрещением присваивать себе права верховной власти[141].

Таким образом, вмешательство королевской власти в дела провинции встречало ряд препятствий, которые давали возможность каждой провинции сохранять и свою независимость, и свои вольности и права. Прямое влияние власть могла производить на подвластное ей население лишь путем особых комиссий, верховных судов (grands jours), которые разъезжали по Франции и подвергали наказанию всех противящихся (contra-venants) власти короля. Но это средство далеко не всегда было употреблено, да и наконец не при всех обстоятельствах могло оказывать влияние.

А между тем в каждой провинции существовали элементы, которые при первом удобном случае могли подготовить восстание против власти. Все население Франции (состоявшее из 12 миллионов при Генрихе IV) делилось на сословия, из которых почти в каждом была сильно укоренена любовь к старому порядку, каждое ревниво оберегало свои права. В тогдашней франции насчитывали 648 тысяч духовных, миллион дворян, 500 тысяч лиц судебного сословия, 8 миллионов рабочего класса (буржуазии, крестьян) и два миллиона нищенствующих[142]. Из них дворянство составляло главную и наиболее опасную для правительства силу, так как и по своему положению, как привилегированное сословие в государстве, и по своим традициям и духу, оно заключало в себе наибольшее число оппозиционных элементов и всегда было готово с оружием в руках защищать свои права и вольности против нарушения со стороны короля. Дворяне, а особенно из числа тех, которые обитали в провинциях или недавно присоединенных к короне, как Бретань, или в отдаленных от центра и пользовавшихся правами самоуправления, как например Лангедок, Овернь и другие, сохранили, если не во все своей миллионной массе, то в значительном числе своих членов воспоминание о старых феодальных правах. Правда, велики были успехи централизации во Франции. Короли успели шаг за шагом завоевать обширные права, отнять целые провинции у крупных феодалов, уничтожить сильных феодальных сеньоров. Значительно сузили они права дворянства, перенося на себя право чеканить монету, ограничивая частные войны и запрещая их. Но это было мало для уничтожения феодализма. В борьбе с властью дворянство не было подавлено и обладало все еще достаточною силою для успешной борьбы с нею. За большими, крупными феодалами стояла мелкая знать, иногда владевшая обширными поместьями и возводившая свой род, не всегда неправильно, ко временам, современным французской монархии. Редко выходила она из своих замков, своей области, не часто приходилось ей видеть короля, зачастую в своей глуши она не знала, да и не заботилась знать, кто был королем во Франции. Она имела собственный суд, а в качестве hauts-justiciers пользовалась еще и правом суда над другими. И в XVI в., как и во времена полного процветания феодализма, она обладала почти неограниченною влaстью в своих землях. Владетель-дворянин налагал на своих подданных подати, устанавливал новые налоги, новые пошлины, раздавал, как например, в Дофинэ, права дворянства буржуазии и другим сословиям. Он считал своею честью не подчиняться законам и с презрением смотрел на постановления низших судебных инстанций, даже парламентов. Даже более; он парализовал распоряжения власти против преступников, покровительствовать которым он считал полезным и которым открывал свои замки. Таким образом окружающая обстановка всегда живо напоминала ему старину, а вместе с этим приводила и к действиям и поступкам, которые были когда-то законны, а теперь преследовались властью. А эти поступки так сильно укоренились в среде знати, что запрещения, даже наказания не приводили к цели. В течение трех веков короли издавали законы, запрещавшие частные войны, вооруженные собрания, но все они оставались лишь на бумаге. Даже более, чем резче и решительнее были меры, принимаемые против дворян, тем сильнее становилось и сопротивление. При Людовике X, в начале XIV в., реакция сделалась так сильна, что вынудила правительство подписать приговор своему делу и восстановить весь прежний строй общества. Провинциальное дворянство нормандское, Лангедока, Бургони, Оверни, Форэ, Шампани, получило хартии, упрочивавшие за ними права вести войны[143], другими словами, свободно составлять вооруженные собрания и собственными силами расправляться с обидчиком, а с другой стороны укреплявшие за целыми провинциями права самоуправления, независимость местных судов (échiquiers или parlements). Правление Филиппа V (le Long) еще более усилило аристократию. Франция вполне возвратилась к временам первых Капетингов. Хартия за хартиею давалась разным областям, то Кверси, то Перигору. Сама власть торжественно разрешала восстановление прежних прав. «Восстановляйте, — говорил Филипп своим вассалам, — все ваши привилегии, как было до царствования Людовика Святого»[144].

Войны с Англиею не только не ослабили притязаний аристократии, но еще более увеличили их. Короли и Франции, и Англии, стараясь завлечь дворянство, усиливали его права. Увеличивали его привилегии. Правда, битва при Пуатье, как и вообще все эти войны, погубили значительную часть дворянства, но оставшаяся часть все еще сохраняла старые привычки, пользовалась на практике дарованными ей правами и не думала добровольно, без бою, уступать свои права. Карл VII и Людовик XI испытали это на себе, выдержавши около четырех войн с дворянскою лигою «общественного блага», силы которой были так велики, что победа далеко осталась нерешенною, по крайней мере в открытом поле. Нахальство дворян стало так велико, что они отказывались даже давать клятву в верности по старым обычаям. Герцог Бретанский отказался принять клятву как homme lige[145].

Правда, Людовику XI удалось уничтожить важнейших противников, как, например, герцога Бретани и Гиени, но это еще не значило убить феодальную реакцию. В XVI в. она, несмотря на сильные удары то от усиливающейся централизации, то от двора, притягивавшего к себе и губившего лучшие ее силы, еще в значительной степени сохраняла старый дух. «Посмотрите, — говорил Монтан, говоря о современной ему провинциальной знати, — посмотрите на провинции, удаленные от двора…на жизнь, подданных, занятия, службу и церемониал какого-нибудь сеньора…воспитанного среди своих вассалов, посмотрите на полет его фантазии, его мыслей. Нет ничего более монархического! Ему сообщают сведения о короле, как о персидском царе, раз в год, и он признает его лишь по какому-нибудь древнему родству, которое его секретарь внес в реестр». Правда, со сцены сошли и графы Прованские, и герцоги Бретонские, но были такие лица, как Монбрен, не побоявшиеся сказать, что они признают короля своим господином лишь во время мира, а во время войны считают его своим равным[146], или как Артюс Коссэ, выразившиеся таким образом о короле: «Все вы, короли и великие принцы, ничего не стоите…»[147]

Пока шли войны с Испаниею и Италиею — дворяне не восставали против власти. Большая часть их была вне Франции. Но уже и тогда, в промежутки между войнами начиналось новое движение между аристократиею. Короли сочли себя вполне неограниченными властителями. Уничтожившие сопротивление крупных феодалов привлечением их ко двору, они думали, что дело покончено вполне. Новая формула была принята при издании законов. Король торжественно заявлял, что закон — его воля, что изменения и реформы он производит, потому что «такова наша добрая воля» («tel est notre bon pliasir»). На каждом шагу старались короли, и Франциск I, и Генрих II, стеснять мелких дворян. Так Франциск I указом от 1534 г. потребовал от всех дворян являться раз в году на смотры, и являться лично и вполне вооруженными. Неисполнение приказания влекло за собой конфискацию имущества. Кроме того, отнимались у дворян и частные их права, которыми они особенно дорожили. Еще Людовик XI запретил дворянам охотиться под страхом быть повешенными. Франциск I, этот «отец охотников» («père des vesneurs»), издал законы еще более строгие[148]. Его преемник действовал Генрих II не лучше. Своими преследованиями еретиков, благоволением к Гизам[149], которые лишь очень недавно явились во Францию и уже успели своим блеском, значением и милостями, рассыпаемыми им королем, затмить принцев крови и дворянство, он возбуждал все сильнее и сильнее недовольство знати. Еще при Франциске I правительство было вынуждено издавать законы против «незаконных собраний с оружием в руках», составлявшихся в разных углах Франции[150]. В 1531 г. в Пуатье верховный суд присудил к смертной казни громадное число дворян в областях: Анжу, Они, Ангумуа, Марш и других. До самого 1547 г. подобные же суды составлялись в других городах и везде казнили дворян за ослушание. При Генрихе II неудовольствие сделалось особенно сильно. Против него, ходил слух, составлен был даже заговор дворянством и гугенотами. Лишь смерть его в 1559 г. не дозволила заговору созреть вполне. Реакция проявилась с полною силою в Амбуазском заговоре.

А между тем, короли вроде Франциска I, поддерживали феодальный дух. Они старались воскресить умерший дух рыцарства, устраивали турниры, рыцарские пиры. Король обращался со своими сподвижниками, как прежде обращались рыцари друг с другом. Франциск I называл их всегда своими «братьями по оружию».

Все это вместе взятое с большою силою действовало на умы, возбуждало феодальную реакцию. В нравах, обычаях сохранились прежние феодальные черты. По-прежнему дрались дворяне друг с другом, убивали друг друга на дуэли. Даже более. Эти привычки получили теперь еще большую силу. Правительство с каждым годом все чаще и чаще должно было издавать законы против дворян[151]. Развитие привычек чисто феодальных сделалось так сильно, что вызывало жалобы со стороны народа, даже и со стороны самих дворян. Так, на орлеанских Генеральных штатах дворяне просили короля запретить и уничтожить те ссоры и раздоры, которые с особою силою внедрились в среду дворянства[152]. Буржуазия выражалась еще резче, требовала еще более решительных мер. «Пусть король запретит дуэли и частные войны под страхом отнятия головы без всякой надежды на прощение»[153]. Власть удовлетворила требованию дворян и буржуазии. Муленским ордоннансом были строжайше запрещены дворянам вооруженные собрания, дуэли и частные войны.

Виновных грозили казнить[154]. Но приказы короля не имели силы. Дворяне продолжали свои подвиги. А между тем они единогласно почти требовали реформы в государстве, кричали о страшном разорении страны, о ее дурном управлении, торжественно заявляли, что будут повиноваться королю лишь тогда, когда будет произведена реформа по их желанию, когда все должности, вся судебная и административная власть перейдет в их руки, когда в судьи, в губернаторы, эшевены, будут назначаться дворяне, по выбору их же самих, когда, следовательно, власть откажется от управления, чтобы передать его знати, и восстановить старый порядок[155]. Они смотрели на себя, на свое сословие как на важнейший и необходимейший элемент государственной жизни, и устами своего представителя на орлеанских Штатах (1561 г.) провозгласили, что дворянство — установление божие, что уничтожение его равносильно уничтожению сердца в человеческом организме, что оно играет роль луны и что противопоставление его солнцу-королю влечет за собою затмение солнца, восстания против короля[156].

Но сохраняя любовь к старине в области политических прав, дворянство отстаивало и свои старые нравы и обычаи против новой культуры, новых обычаев.

Мало того, что вследствие разорения и крайней бедности многие дворяне были вынуждены предпочесть «простую жизнь в замках, не требующую ни больших расходов, ни богатых костюмов, ни дорогих лошадей, ни банкетов»[157], жизни при дворе, которая вводила в страшные расходы. Было много таких дворян — их называли медными лбами (fronts d’airain), — которые из любви к старине[158] систематически противодействовали новой культуре, выходившей от двора, не в силу одной бедности не желали являться ко двору. Они жили старою, простою жизнью в замках, не носили богатых костюмов. Они одевались часто, как и простой класс, в белое платье, и лишь по способу ношения ими шпаги можно было узнать их[159]. В то время, когда многие дворяне разорялись, вследствие быстрых изменений моды, на костюмы себе и своим женам[160], на обеды и пиры, они жаловались на упадок старых нравов[161]. Они были недовольны тем, что воспитание юношей в замках по старым феодальным обычаям потеряло в значительной степени свое прежнее значение[162], что многие из дворян отдают своих детей ко двору. С ужасом смотрели они на страшную роскошь в одежде и еде, которая, подобно заразе, от двора стала расходиться между дворянами, старающимися превзойти короля в блеске и пышности вывезенных из Италии костюмов[163]. Горько оплакивали те старые времена, когда простота царила в семействах, когда жены не проматывали страшных сумм на наряды, да на новомодные экипажи[164]. Они видели, что новые привычки развращают людей, унижают дворянство, служат причиною распадения и гибели семейства. И говорили, что если дело так продолжится, — Франция погибнет.

Необходима реформа и прежде всего реформа двора. Необходимо запретить всякую роскошь, дурные нравы и привычки и возвратиться к прежней простоте[165]. Теперь же, пока двор — место развращения и дурных нравов, они советуют дворянам не посылать своих детей ко двору, а если кто послал, тот должен или взять их скорее назад, или возможно чаще наведываться к ним и большую часть времени удерживать при себе[166].

При таком настроении, живя в провинциях, в значительной степени свободных от вмешательства и давления центральной власти, дворянство должно было оказаться сильным и опасным противником королевской власти. А особенно в том случае, когда власть слишком затягивала узду, задевала своими притязаниями извечные и излюбленные права и привилегии и не только не открывала при этом поприща, на котором дворянство могло тратить свои силы, а, напротив, закрывала его и при том против воли и желания знати. Само дворянство отлично понимало свое положение по отношению к власти, сознавало свои силы, свое значение в государстве. «Мир в государстве, — так говорил Рошфор в 1561 г., — поддерживается союзом короля и знати, права и вольности которой также древни, как и учреждение королевской власти. Разногласие между королем и знатью влечет за собою смуты и междуусобия, напротив, поддержка последней королем заставляет ее, эту главную опору власти, являться первою к его услугам»[167].

Правда, долгая и упорная борьба дворянства с королевскою властью значительно ослабила его, уменьшила ряды оппозиции; правда, раздоры в среде дворянства, раздоры из-за места в Парламенте или Штатах, из-за чисто личных отношений, равно как и та вражда, которая искони существовала у него к среднему сословию, в решительные минуты губили не раз дело, начатое им с полным успехом, с твердою надеждою на победу, а привлечение многих лиц, особенно из высшей знати, ко двору, привлечение, ставшее отличительным фактом в истории знати со времен Анны Бретанской и Людовика XII, заставляло дворян пренебрегать интересами сословия ввиду эгоистических целей, обращало мало-помалу знать во что-то подобное нашему боярству, но в среде знати все еще сохранялся корпоративный дух, существовало сознание общности интересов, влияние которых на образ действий ее членов выступало особенно сильно наружу, когда представлялось какое-нибудь дело, защита которого против власти сплачивала ее в одно целое и пробуждала в ней, казалось, уснувшую энергию, и даже и в том расслабленном состоянии, в каком находилось дворянство в XVI в., делало его оппозицию крайне опасною для власти короля.

А между тем одним дворянством не исчерпывались вполне силы оппозиции. Дворянство было самою могущественною, но не единственною противогосударственною силою. Рядом с оп-позициею дворянства шла оппозиция со стороны городов, правда, оппозиция гораздо слабейшая, но имевшая возможность при тех реформах в военном деле, какие повлекло за собою изобретение пороха, оказать немалое препятствие намерениям и стремлениям власти.

Здесь, в среде городского населения, власть всегда находила наибольшее число своих защитников, и оттого монархический дух пустил более глубокие корни, чем в каком-либо другом сословии. Из жителей города сформировалось среднее сословие, из них же вышли и легисты. Но были лица, и таких было особенно много в городах юга и западного побережья, в которых монархические чувства отступали на второй план, когда дело шло о правах и вольностях города как свободной и независимой общины, и которые не всегда жили в ладах с королем. То были так называемые в XVI в. «рьяные» (zélés, seditiozi), главною ареною деятельности которых служили такие города, как Рошель, Ним, Монтобан и другие.

Образование этой партии в городах юга и запада Франции было явлением неизбежным и при тех отношениях, которые существовали издавна между королями и вольными общинами и которые в XVI в. получили более сильное, чем прежде, развитие. Большая часть городских общин, за исключением лишь тех, которые находились в центре Франции и получали от короля хартии, дававшие им только гражданские, а не политические права[168], возникла и образовалась независимо от королевской власти и вне ее влияния. Они были обязаны своим возникновением, своим существованием исключительно одним усилиям их жителей, стремившихся освободиться от того гнета, который лежал на всех тех, кто не был привилегирован, кто не принадлежал к высшим классам населения, желавших создать независимое, самостоятельное положение. Много трудов, много денег и крови должны были потерять они, прежде чем стали на твердую почву. Зато и результаты, добытые ими, были сравнительно очень велики. Возникли ли городские общины из старых римских муниципий и под влиянием итальянского движения XII в. или в основе их лежала commune jurée, управлялись ли они выборными консулами или выборным же мэром и эшевенами — в том и другом случае они являлись независимыми государствами, «становились часто истинными республиками». В каждом городе был свой вечевой колокол, свое управление, свой суд, свой гарнизон; каждый управлялся по своим собственным законам[169]. Жители отличались духом независимости и свободы, крепкою привязанностью к своим учреждениям, и готовы были с оружием в руках постоять за свои права.

Но тот факт, что они должны были приобрести с бою свои права, ставило их во враждебные отношения к феодалам, к знати, которая ненавидела и презирала буржуа, заявляла открыто, что между дворянством и буржуазиею существует такое же различие, как между господином и лакеем. Союз между ними не был возможен, вражда и борьба были неизбежны. Этим воспользовались короли, которые в своей борьбе с феодалами задабривали и общины в свою пользу, щедрой рукою раздавая им новые права и привилегии или подтверждая то, что уже существовало как факт. Дух свободы и независимости укреплялся оттого еще сильнее, и привычка управлять бесконтрольно собственными делами становилась потребностью, нарушить которую становилось делом все более и более опасным. А между тем подобные наклонности горожан были прямо противоположны интересам власти. Короли далеко не дружелюбно относились к общинам. Они пользовались ими, когда то было выгодно и доколе было выгодно. Они раздавали привилегии, увеличивали права, подтверждали хартии тех городов, которые лежали в местностях, неподвластных прямо короне. В своих владениях они не допускали ведения коммунального устройства[170]. Поэтому чем больше увеличивалась французская территория, тем больше увеличивалось со стороны королей стремление подчинить города полной своей власти, урезать их права. Своим покровительством общинам они добились того, что внутри городов образовалась партия, готовая поддержать власть; опираясь на нее, они могли смело начать борьбу. Действительно, начиная почти с XIV в., короли постоянно стремятся нарушить права городов. В одних городах они заменяют консулов синдиками, назначаемыми королевскими чиновниками[171], относительно других издают постановления, затрудняющие выборы[172], или ограничивающие число избирателей и избираемых[173]. Они вмешиваются постоянно в городское управление[174], назначают мэров[175], сами распределяют налоги, назначают новые, несмотря на привилегии города, стараются добиться права построить крепость или цитадель и снабдить королевским гарнизоном какой-нибудь город, пользующийся иммунитетом в этом отношении[176]. Число привилегий с каждым столетием уменьшается, а новые привилегии и хартии значительно сужены, к каждой почти прибавлена статья, в силу которой власть сохраняет за собою известные случаи и дела, принадлежащие королю[177].

До XVI в. королевские указы касаются лишь отдельных городов, с XVI в. начинается издание ордонансов, имеющих целью ввести однообразие в муниципальном устройстве, доставить королевской власти возможно большее влияние на городское управление, на выбор городских чиновников, перенести некоторые из их прав на королевских агентов[178]. Так, в силу эдикта, изданного в Кремье в 1536 г., сенешалам и другим королевским чиновникам дано право контролировать городские счеты, а Генрих II в 1555 г. учредил в каждом округе интенданта для управления городскими суммами[179].

Подобные меры, нарушавшие привилегии и права городов, вызывали в среде городского населения все большее и большее неудовольствие, формировали и укрепляли в них партию, враждебную королевской власти, готовую вступить с нею в борьбу. Уже Людовику XI пришлось испытать это в Рошели, видеть, как некоторые города юга пристают к лиге общественного блага. Оппозиция фискальным мерам, открытое сопротивление королевским эдиктам, нарушавшим привилегии городов, стали проявляться все чаще и чаще. Права и вольности городов сохраняли еще свою силу. Короли не были в силах уничтожить во всех городах свободу выборов, изъятие от известных налогов, не разбили и вечевых колоколов, не могли посылать свои гарнизоны для охраны городов, не могли строить в них цитаделей, но постоянно стремились к этому, поставили главною задачею своей деятельности ослабить города. При Франциске I и Генрихе II, а потом при Карле IX, при котором централизационные тенденции обнаружились особенно заметно, неудовольствие стало принимать все более обширные размеры. В царствование первых двух в западных городах дважды вспыхивало восстание, вынудившее правительство прибегнуть к военной силе. Дух независимости и любовь к своим правам пробудились в жителях городов с новою силою… Правда, оба восстания были результатом увеличения налога на соль, что было противно привилегиям, дарованным им за сопротивление иноземцам, но в них проявились наружу и тенденции более широкие. Страшное подавление мятежа в Бордо вызвало отклик, и в лице ла-Боэти общество высказало свои идеи, еще смутно бродившие в умах. В его трактате «Рассуждение о добровольном рабстве» (Discours de la servitude volontaire)[180], выразилось все то неудовольствие, которое накопилось в течение полувека против власти, так бесцеремонно начавшей обращаться с правами и вольностями городов, все сильнее и сильнее давившей народ. «Какое несчастие, какой позор видеть, что масса не повинуется, а раболепствует, терпит грабежи, распущенность, жестокости не от армии, не от орды варваров, а от одного человечка (hommeau), часто более изнеженного и порочного, чем кто-либо из среды нации, не привыкшего к пороху битв, с большим трудом освоившегося с турнирами»[181], — вот что думали тогда французы. А таково было положение французской нации по отношению к Генриху II: «Несчастные, жалкие люди, пароды упорные в своем зле и невидящие добра. Вы живете так, как будто бы у вас нет ничего своего, ни имущества, ни родных, ни детей, ни даже жизни! И это разорение происходит не от неприятелей, а от врага, которого вы возвеличили, из-за которого им храбро отправляетесь в битвы, для слав которого вы не отказываетесь пожертвовать жизнью… Вы засеваете плоды, чтобы он мог питаться, устраиваете и наполняете дома, чтобы дать ему что грабить, воспитываете дочерей, чтобы он мог удовлетворить своей прихоти, а сыновей, чтобы он вел их на бойню, делал из них исполнителей своих стремлений…»[182] Для меньшинства, привыкшего распоряжаться собственною судьбою, привязанного к своим вольностям, все это казалось невыносимым. «Как могут сотни, тысячи, миллионы людей терпеть подобное иго, которого не вытерпели бы даже животные?» Потребность сбросить это иго, потребность восстановить свою свободу, свои вольности, стала крайне настоятельною. Вы можете освободиться, если только захотите того! Откуда взял бы ваш властелин ту тысячу глаз, посредством которых он следит за вами, если бы вы не дали их ему? Откуда взял бы он столько рук, наносить вам побои? — Решитесь не повиноваться — и вы свободны![183] Пусть все соединятся против одного (tous contre un), и гнет падет. Опора существует, потому что «всегда можно найти людей, чувствующих тяжесть гнета, неспособных сжиться с подчинением»[184].

Таково было настроение двух, наиболее могущественных слоев населения. Стремление восстановить свои права и вольности, попираемые властью, недовольство ее действиями, заключенным миром, грабежами правительственных чиновников, развратом двора, истощением средств страны, возбуждало и знать, и буржуазию и подвигало их к неповиновению, к восстаниям. Страна, повиновение которой казалось вполне обеспеченным, правительство которой было установлено на таких прочных основах, находилась в состоянии полного разложения. «Все сословия, — говорил Лопиталь нотаблям, собравшимся в Фонтенбло, все сословия в волнении, дворянство — недовольно, народ — обеднел и потерял в значительной мере ту ревность ту добрую волю, которые он всегда питал к своему королю… Умы дурно расположены к королю, большинство недовольно настоящим, из честолюбия возбуждает смуты»[185].

Но указанными двумя сословиями не исчерпывалась вся та сила, которою могли располагать недовольные существующим порядком вещей. Жителям городов и особенно знати, нетрудно было найти сильную поддержку в людях, которые лично не были заинтересованы в политических тенденциях, заявляемых лучшими людьми из среды знати и городов, но которые готовы были по первому призыву явиться с оружием в руках на помощь кому и чему угодно, лишь бы впереди виднелась надежда поживиться насчет ближнего. То были шайки, состоявшие из сброда самых разнородных личностей, связанных в одно целое общностью интересов. Между членами любой шайки можно было встретить крестьян, солдат, беглых каторжников «со знаками лилии на плечах», «висельников, спасшихся от суда», обедневших дворян, даже священников и монахов. «Все они представляли сброд оборванцев, в рубашках с длинными и широкими рукавами, какие носили некогда цыгане и мавры, в рубашках, которые не снимались по два, по три месяца, и обнажали заросшую волосами, косматую грудь, в изорванных штанах, с длинными всклокоченными волосами, покрывавшими обрезанные властью уши, с громадною бородою, отпущенною для внушения страха врагам»[186]. Для этих людей, по большей части отверженных обществом, гонимых и преследуемых властями, не было ничего святого, ничего заветного. То были «авантюристы, гулящие, праздные, потерянные, преданные всевозможным порокам люди, воры и убийцы, грабители и насилователи женщин и девушек, безбожники и богохулители, жестокие, бесчеловечные, обратившие пороков добродетель, хищные волки, вредящие всем и каждому, люди, привыкшие пожирать народ, отнимать у него все имущество, бить, умерщвлять, выгонять из дому крестьян, угнетать их с такою жестокостью, о которой не могли бы и подумать даже турки или неверные»[187].

Подобные шайки существовали издавна во Франции, то под именем Cotteraux и Brabançons в XIII в., то как grandes compagnies в XV в., они не переставали наводнять Францию. При Франциске I они стали увеличиваться, сделались смелы и решительны. Страшное разорение крестьян от налогов, барщины и самых разнообразных поборов со стороны сеньора, of голода и неурожаев, разорение, опустошавшее целые провинции (как например, Нормандию), страшные расходы казны то на войны, то на постройку здания, то на пиршества и турниры, то на любимцев и всякого рода femmellettes, что отнимало у короля возможность платить войскам жалованье. Образование из крестьян военных отрядов, francs archers, которые получили название «неблагородных сынов и ренегатов земли»[188], наконец, любовь и привычки к грабежам со стороны дворянства — пополняли ряды шаек, этих mille diables, как их называли в XVI в.[189] Ни одна провинция не могла считать себя безопасной от их вторжений и грабежей. История Берри, Перигора, Пуату, Анжу и многих других областей представляет целую массу случаев разбоя, направленного преимущественно на монастыри и духовенство[190]. Напрасно короли издавали грозные указы, напрасно крестьяне поднимались толпами и шли на этих с оружием в руках, напрасно парламенты принимали меры строгости — зло не уменьшалось, количество бродящих людей увеличивалось, и они постепенно сформировались в отряды, под предводительством таких личностей, как капитан Мерль, гроза Оверни, или Лизье[191], отряды, послужившие для знати могучею опорою в ее борьбе с властью и оставившие после себя долго неумирающую память в народе[192].

С такими-то людьми, с недовольною знатью, подкрепляемою разбойничьими шайками, с раздраженными горожанами, с неудовольствием значительной массы населения, пришлось королевской власти иметь дело, и пришлось в то время, когда силы власти значительно ослабели, когда благоприятное время для устранения взрыва уже прошло. Вначале слабые, разрозненные, без общего плана и цели, проникнутые вкорененным издавна чувством уважения к особе короля, элементы оппозиции с течением времени стали укрепляться, увеличиваться, и, наконец, постепенно сформировались в целую партию. При Франциске I зло еще не было велико. Деспотические замашки власти, притязания неограниченно располагать силами и средствами страны, ряд мер, имевших целью ослабить и знать, и город, в значительной степени умерялись и личным характером короля, его храбростью, рыцарскими наклонностями, и тою благосклонностью, которую он оказывал провинившимся подданным (как, например, в Рошели, после бунта), умением вовремя простить преступление, наконец, теми колебаниями, которые обнаруживались в политике короля (как, например, в отношении к протестантам). Неудовольствие знати было ослаблено надеждою отличиться на поле брани, неудовольствие горожан и народа надеждою реформ в духе старых привилегий.

При Генрихе II обе надежды исчезли. Мир в Като-Камбрези закрыл знати путь к отличиям, реформа в налогах, уравнение соляной подати (gabelle), показали горожанам и народу, что власть реформирует страну лишь в видах собственного усиления. Разрыв между народом и властью становился все больше и больше.

[128] Ibid.

[129] Mémoires et correspondance de Duplessis-Momay. T. I–X. P., 1824–1825. T. I. P. 10: «La guerre finie, il se retirait en sa maison, où il mesprisoit la court et l’ambition».

[130] Mémoires de Villars // Collection Michaud. T. X. P. 318.

[131] Mémoires de Villars // Collection Michaud. T. X. P. 316.

[132] Masselin J. Journal des Etats généraux tenus à Tours en 1484 / Ed. A. Bernier. P., 1835.

[133] Относительно Дофинэ см.: Recueil général des anciennes lois françaises, depuis l’an 420 jusqu’à la Révolution de 1789 / Ed. A. Isambert et al. T. I–XXIX. P., 1821–1833. T. IV. P. 475; T. V. P. 287; T. VIII. P. 801; T. VII. P. 23 ff. (далее — Isambert A. Recueil général…);

[134] Floquet A. Histoire du parlement de Normandie. T. I–VII. Rouen, 1840–1842. T. I. P. 97, 243.

[135] На Штатах в Ванне (Бретань) было постановлено: «D’entretenir et garder les droits, libertés et privilèges du pays assures tant par chartes que autrement» (Taillandier C. Histoire ecclésiastique… T. II. P. 253). Присоединение Бретани не обошлось без протестов: «Plusieurs représentent hardiment qu’il étoit indécent de vouloir les obliger d’aller eux-mêmes au devant du joug… et de demander comme une grâce la perte de leur liberté et la ruine de leur province» (Ibid.). — Нормандия отличалась особенною привязанностью к своим учреждениям и самоуправлению: «Да, нормандцы должны сами судить себя, — говорил один нормандец, — это право им было предоставлено; и то же говорит надпись на надгробии короля (Роллона)» («Ouy, les Normands se doibvent juger par eulx mesmes, — cela leur fust accordé; et l’epitafe de Roi (Rollon) le dit»). — Floquet A. Histoire du parlement de Normandie. T. I. P. 329.

[136] Так, относительно Нормандии Пьер Летуаль говорит, что «…les Normands ne sont pas aiséz à ranger, à choses nouvelles», à d’Aguesseau (XVIII в.): «Les Normands sont accoutumés à respecter leur coutume comme l’evangile… qu’un changement de religion serait peut-être plus aisé à introduire en Normandie, qu’un changement de jurisprudence» (Taillandier C. Histoire ecclésiastique… T. II. P. 327).

[137] Massehn J. Journal des Etats généraux tenus à Tours… P. 3.

[138] См.: Laferrière М. F. Histoire du droit français. T. V–VI. P., 1852–1858.

[139] Например, в провинциях Анжу и Орлеане мера стоила один су, тогда как в Нормандии и Пикардии — 20 и 24.

[140] Короли издавали постоянно указы, ограничивавшие власть губернаторов. Они показывают, до каких размеров дошли притязания губернаторов.

[141] Cм.:

[142] Moreau de Jonnès A. État économique et social de la France depuis Henri IV jusqu a Louis XIV (1589 à 1715). P., 1867. P. 35. На каждые сто человек приходилось: 8 дворян, 4 духовных, 4 судебных сословия, 67 представителей рабочего класса, 17 нищенствующих. Ibid. Р. 37.

[143] «Мы, — говорится в хартии Лангедока, — разрешаем им вести между собой войны» («Concedimus eisdem, quod guerram inter se facere possint»). Цит. в кн.: Cauchy E. Du duel, considéré dans ses origins et dans l’état actuel des moeurs. T. I–II. P., 1846. T. I. P. 89.

[144] См.: Martin H. Histoire de France depuis les temps les plus reculés iusqu’en 1789. T. I–XVI. P.. 1861–1865. T. IX;

[145] «Ваши предки принимали клятву верности, — сказали герцогу. — a я говорю, нет, я вовсе ее не приму» («Vos ancestres l’ont fait lige. Et moi, Ie dis que non, et je ne fais point lige»).

[146] Brantôme P. de. Oeuvres complètes… T. XI. P. 151.

[147] Sainte-Aulaire L. B. de. Les derniers Valois, les Guises et Henri IV. P., 1854. P. 39.

[148] Cм.: Declaration 6 anp. 1535 г., ордоннансы: мартовский 1515 г. и 12 дек. 1538 г.

[149] См.: Bouille R. Histoire des ducs de Guise. T. I–IV. P., 1849–1850. T. I. P. 164 ff.

[150] Ordonnance de Chatillon sur Loing (9 Mai 1539). Цит. в кн.: Capefigue j.-B.-H.-R. Francois I et la Renaissance (1515–1547). T. I–IV. P., 1845. T. IV. P. 213–214.

[151] IsambertA. Recueil général… T. XIV. P. 197 ff.;

[152] Cauchy E. Du duel… T. I. P. 126.

[153] Ibid. P. 126–227.

[154] Isambert A. Recueil général… T. XIV. P. 201;

[155] Requeste au Roy présentée par la noblesse de Forestz (Рукопись Императорской Публичной Библиотеки. Отд. II. № 104). Она написана католиками. См. л. 16 и 17, а также § 29 и сл. до 68. замен. Требование клятвы от короля, что привилегии дворян не будут нарушены (71, л. llv).

[156] Thibadeau А.-С. Histoire des États généraux et des institutions représentatives en France, depuis l’origine de la monarchie jusqu’à 1789. P., 1843. T. I. P. 468;

[157] См. донесение венецианского посла в кн.: Relations des ambassadeurs vénitiens sur les affaires de France au XVIe siècle / Rec. et trad. M. N. Tommaseo. T. I–II. P., 1838. T. I. P. 488.

[158] Абсентеизм принадлежит к числу явлений, развившихся с особенною силою лишь в XVII в. До этого времени привлечение дворян ко двору не получило еще достаточного развития и громадное большинство дворян жило в своих имениях. См.: Dareste de la Chavanne A. Histoire de l’administration en France. P. 310 ff. и примеч. к стр. 312.

[159] Monteil A.-A. Histoire des Français des divers états aux cinq derniers siècles. P., 1840. P. 204 ff.

[160] Литература вопроса о моде очень богата. Я укажу лишь на более доступные произведения:

[161] La Noue F. de. Discours politiques et militaires. S. 1., 1578. P. 108.

[162] Ibid. P. 147 ff. (discours 7).

[163] Ibid. P. 14–15 ff. (discours 1).

[164] Ibid. P. 16.

[165] La Noue F. de. Discours politiques et militaires. P. 20–21, 32, 34 ff.

[166] Ibid. P. 118–119 (discours 5).

[167] Thibadeau A.-C. Histoire des États généraux et des institutions… T. I. P. 468–469.

[168] Thierry A. Recueil des monuments inédits de l’histoire du tiers état. I–IV. P., 1856. T. II. Préface. P. XIV ff.

[169] Рошель на западе, Ним и Монтобан на юге служат лучшими образцами этих общин.

[170] Так, большая часть городов центра не была общинами в истинном смысле этого слова:

[171] Так было с городом Касальс в Лангедоке. В Лилле и Дуэ в XIV в. короли сами назначали эшевенов. Dareste de la Chavanne A. Histoire de I administration en France. T. I. P. 197.

[172] Ibid.

[173] Ibid.

[174] Ibid. P. 198.

[175] Так поступил Карл VII с городами Байон и Ниор: «Мэр, который «ам будет угоден, будет нами назначен н поставлен, и мы не станем менять его на другого, если на то не будет нашей доброй воли» («Un maire Lel qil nous plaira, lequel sera de par nous crée et par nous institué, qui ne Sc,a muable, si non à nostre plaisir»). — Ibid. P. 199.

[176] Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 331;

[177] Dareste de la Chavanne A. Histoire de l'administration en France. T. I. P. 206: «En réservant toutefois les cas et choses appartenant à notre souveraineté, resort et droit royaux».

[178] Ibid. P. 208.

[179] Isambert A. Recueil général… T. XIII. P. 448.

[180] Помещено в кн.: Mémoires de l’estât. Т. III. P. 160 ff.

[181] Ibid.

[182] Ibid.

[183] Mémoires de l’estat. Т. III. P. 160 ff.

[184] Ibid.

[185] L'Hospital M. de. Oeuvres inédites / Ed. J. S. Dufey. T. I–III. P., 1824–1825. T. I. P. 339–340.

[186] «D’autres les ont appelés aventuriers de guerre, et aussi que tels les trouverez vous mesmes dans les vieux romans… et Dieu sait comment représentés et habillés, plus à la pendarde vraiment… qu’ à la propreté portant les chemises à longues et grandes manches, comme Bohemes de jadis et Mores, qui leur duraient vetues plus de deux et trios mois sans changer… montrant leur poitrines velues et toutes descouvertes, les chausses plus bigarrées, descoupées, déchiquetées et balafrées, usant ces mots et la plupart montraient la chair de la cuisse, voire des fesses; l’étaient la plupart gens de sac et de corde, méchants garnements échappés à la justice, et surtout force marques de la fleur de lys sur l’epaule, essorillés, et qui cachaient les oreilles, à dire vrai, par longs cheveux hérissés, barbes horribles, tant pour cette raison que pour se montrer effroyables, à leurs ennemis» (Brantôme P. de). Цит. в кн.: Воnnemère Е. Histoire des paysans depuis la fin du Moyen âge. T. I–II. P. 1856. T. I. P. 473–474.

[187] Ibid. T. I. P. 473. Cp.: Isambert A. Recueil général… T. XII. P. 269–272, 535–540, 713, 817; T. XIII. P. 509.

[188] «Fils ingrats, paysans d’hier, renégats de la terre» (Bonnemère E. Histoire des paysans… T. I. P. 464).

[189] Если y этих разбойников спрашивали: откуда они или куда шли, они отвечали «du diable» или «au diable». Отсюда и название «mille diables»: Bonnemère E. Histoire des paysans… T. I. P. 472.

[190] Raynal L. Histoire du Berry depuis les temps les plus anciens jusqu'en 1789. T. I–IV. P.;

[191] Imberdis A. Histoire des guerres religieuses en Auvergne pendant les XVle et XVIIe siècles. P., 1840. P. 137, 262, 288: «Les regrets de deux ou trios camarades de guerre, les maledictions des familles qu’il avait persécutées ou ruinées… composèrent l’oraison funèbre du fameux capitaine». См. в кн.: Monlezun Histoire de la Gascogne depuis les temps les plus reculés jusqu’à nos jours. T. I–VII. Auch, 1846–1850. T. V. P. 397. Он был «воином Фортуны, сыном колбасника из Монтобана» («soldat de fortune, fils d’un charcutier de Montauban»).

[192] Aujourd’hui encore. S’il est question d’un de ces soldats de fortune qui ont conquis un grade elevé a force de bravoure…, les paysans exprimenet leur admiration en s’écriant: c’est un fameux Merle» (Imberdis A. Histoire des «uerres religieuses en Auvergne… P. 289).