Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Между тем в Париже католики праздновали свою победу, «блестящий триумф христианской церкви над ее врагами», «правый суд божий над так называемым Гаспаром Колиньи, некогда бывшим сеньором Шатильон и адмиралом Франции»[78]. Место обедов, банкетов, маскарадов и балов заступили процессии, благодарственные молебны. Блестящие костюмы придворных были вытеснены на улицах черными сутанами. Сам король участвовал в молебствиях, являлся на мессы «благодарить Бога за прекрасную победу, одержанную над еретиками»[79]. На перекрестках, везде по улицам, продавались брошюрки с описанием резни, эпитафии, элогии, триумфальные оды, дискурсы и т. п.[80] Из Рима, от короля Испании, были присланы поздравления с совершением столь великого дела[81]. В честь короля была даже выбита медаль, с надписью: «Карл IX, укротитель мятежников, 24 августа 1572 г.» («Charles IX, dompteur des rebelles, 24 aoust, 1572»)[82].

Но король не решился сразу взять на себя ответственность за совершение «великого дела». 24 августа он разослал повсюду, к губернаторам, мэрам и консулам городов, к иностранным дворам письма, в которых заявлял, что несчастие, случившееся в Париже, произошло вследствие возбуждения Гизами волнений в народе[83]. Он умывал руки в совершении столь «плачевного» события.

А между тем в тот же самый день он позвал к себе короля Наваррского и принцы Конде и со всею горячностью, на какую он был способен, потребовал от них принятия католицизма, отречения от ереси: «Я не потреплю в моем государстве иной религии, кроме религии моих предков! Месса или смерть? Выбирайте!»[84] Генрих Наваррский изъявил немедленно полную готовность идти к мессе, принц Конде отказался наотрез, но угрозы короля и увещания пастора Розье склонили и его к принятию католицизма. Партия лишилась важнейших своих вождей.

Два дня спустя, 26 августа[85], после торжественной мессы, король, в сопровождении двора, явился в парижскую палату, бывшую пэров, и здесь в полном заседании Парламента торжественно объявил, что все происшедшее в Париже совершилось не только в силу его согласия, но и вследствие его личного желания и приказания, что ответственность за все он берет на себя[86]. Его заявление было разослано повсюду и навсегда утвердило за ним право считаться творцом резни.

Но король объявил и причину, в силу которой он решился на подобную меру. Не из-за религиозного разномыслия, не из желания водворить католицизм и уничтожить «религию, именующую себя реформированной» («religion prétendue reformée»), он приказал убить Колиньи. Напротив, он дозволял гугенотам свободно исповедовать свою религию, советовал жить мирно под охраною его эдикта. Резня была вынуждена самим Колиньи. Со своими друзьями он составил заговор, с целью убить его, короля, и его семейство, и овладеть королевством[87]. Против Колиньи и его сообщников был начат в Парламенте процесс. Колиньи был лишен звания дворянина, его имущество было конфисковано, все данные ему звания и отличия сняты, его дети объявлены крестьянами. Два его сообщника, Брикемо и Каван, казнены[88]. Король присутствовал при казни. Была ночь, и он приказал осветить эшафот факелами, чтобы наблюдать за их состоянием и выражением лица. А между тем в письмах к губернаторам провинций он требовал обращения гугенотов в католицизм, заявлял, что не допускает иной религии, кроме католической[89]. По его приказу была даже составлена формула отречения[90].

Сен-Жерменский мир, заключивший собою третью религиозную войну, казалось, навсегда упрочивал спокойствие во Франции. Давно ожидаемое, раз казавшееся уже осуществленным, но потом нарушенное (как думали гугеноты, Гизами) торжество протестантской партии считалось несомненным. Вождь партии, адмирал Франции, Колиньи, — стал наиболее приближенным, наиболее влиятельным лицом в государстве. Король обращался к нему с знаками самого высокого уважения. «Отец мой» были словами, никогда почти не сходившими с уст короля. Если вначале у Колиньи и существовали сомнения, если он не доверял королю, лично осаждавшему Сен-Жан-д'Анжели, требовавшему полного истребления мятежников[91], то настоятельные просьбы короля[92], его радость при заключении мира, который он называл «своим миром»[93], убеждения друзей, «выражавшихся о дворе уже иным тоном, чем прежде, с радостью рассказывавших о спокойном его настроении»[94], — победили Колиньи, и он решился явиться ко двору. 21 октября 1571 г. произошла встреча короля с Колиньи. «Король назвал его отцом, обнял его трижды и, сжимая руку старика, сказал ему милостиво: теперь вы в нашей власти, вы не уйдете от нас, хоть бы и захотели»[95]. Колиньи сделался (особенно со времени второго приезда ко двору) непременным членом совета. Его обаятельное влияние готовило Францию к войне с Испанией за освобождение Нидерландов, к увеличению гарантий протестантов, даже к исключительному влиянию их на дела[96].

Брак Генриха Наваррского с Маргаритою, сестрою короля, служил последнею и самою прочною гарантиею безопасности мира. Король с особенною энергией вел это дело и сделал это бракосочетание важнейшим вопросом своего царствования. Он не поколебался нарушить уже оконченное почти дело о браке Маргариты с королем португальским, не обратил внимания на резкий протест папы, не побоялся «отнять мир и спокойствие у души своей сестры, выдавая ее за еретика»[97]. «Я уважаю вас, — говорил он Колиньи, — я уважаю вас более, чем папу. Любовь к моей сестре осиливает мой страх пред ним. Я не гугенот, но и не дурак. Если папа заупрямится, — я возьму Марго за руку и отведу ее, как невесту, в церковь»[98].

Долгое и упорное сопротивление Жанны д’Альбрэ, матери Генриха Наваррского, было побеждено и 11 апреля 1572 г. подписан был в Блуа брачный контракт Генриха Наваррского с Маргаритою. Гугенотам был сделан блестящий прием. Празднества и балы следовали один за другим. Король чрезвычайно благосклонно относился к гугенотам. Постоянно вел он с ними беседы, вел переговоры об увеличении их прав. Несмотря на всю его раздражительность, ни разу гнев не обезобразил лица его, даже и тогда, когда предъявляемые ему требования были крайне невыносимы для власти. Правда, удалившись в кабинете, он изливал в брани весь свой гнев, правда уже и тогда заговор об уничтожении гугенотов созрел, а Линьероль был убит за то, что в беседе с другими выдал тайну короля, переданную ему Генрихом Анжуйским[99], но гугеноты не знали ничего, они и не подозревали о смерти Линьероля.

С полным доверием к власти, вполне рассчитывая на нее, на расположение короля, стали съезжаться дворяне-гугеноты в Париж к свадьбе Наваррского короля. Сюда явились важнейшие и знаменитейшие деятели прежних религиозных войн. Тут можно было встретить Ларошфуко и Телиньи, Конде и Генриха Наваррского, Колиньи, Монгомери, Комона, Ледигьера и множество других не менее известных представителей провинциальной знати. Их вождь, Колиньи, стал душою всех действий правительства. На него Карл IX возлагал все свои надежды, ему доверял все свои затаенные желания и мечты. Казалось, лишь с ним одним, да с его друзьями он чувствовал себя в самом лучшем настроении духа. Откровенность, приветливость, простота в обращении, словом, все то, что не часто проявлял Карл, высказывалось им вполне. «Хочешь ли ты, чтобы я говорил с тобою откровенно, — сказал он однажды зятю Колиньи. — Я не доверяю никому из этих людей: честолюбие Таванна — крайне подозрительно, Вьеллевиль любит лишь хорошее вино, Коссэ — слишком жаден, у Монморанси только и дела, что охота, Рес — чистый испанец, остальные мои придворные — просто животные, а мои государственные секретари изменяют мне»[100]. Обращение Карла с Жанною д’Альбрэ было исполнено глубокой сыновней почтительности. Он называл ее своею теткою, своею возлюбленною теткою[101].

Такое обращение короля заставляло гугенотов еще с большим доверием относиться к королю. Подозрения, если только они зарождались, исчезали мгновенно под влиянием окружающей обстановки, разуверений самих же гугенотов. Предостережения, — а в них не было недостатка, — не оказывали никакого действия. «Вам нет причины опасаться, потому что нет ни малейшего признака опасности», — писал Колиньи в ответ на предостережения Рошели, 7 августа 1572 г. Ни убийства в провинциях, ни смерть королевы Наваррской, приписанная отраве, ни даже рана Колиньи, происшедшая за несколько дней до резни, не поколебали доверия гугенотов. Они приписали все это Гизам и далеки были от подозрения, что король — главный деятель. Разве мало было того, что сам король со свитою и матерью явился к раненому адмиралу (а это была честь, которой удостаивались немногие)? Разве не все слышали торжественную клятву короля отмстить убийцам, не все видели его лицо, опечаленное прискорбным известием?[102] Да кроме того, еще не прошло обаяние празднеств[103]. 17 августа произошло бракосочетание короля Наваррского, и с этого дня в течение четырех суток почти без перерыва празднества, отличавшиеся чисто феодальным, рыцарским характером, сменяли одно другое. Утром — обеды и зрелища, вечером — танцы и маскарады. То в Лувре, то у кардинала Бурбона, то в архиепископском доме происходили торжественные собрания знати. Залы были наполнены провинциальною знатью. Здесь можно было щегольнуть всем: нарядностью, оригинальностью, юмором. Католики тратили страшные суммы на наряды. Они били на пышность и блеск. Протестанты били на оригинальность и являлись в собраниях с темных и простых, но все-таки дорогостоящих костюмах.

Гугеноты же были в опьянении от восторга. Если некоторые из них и ушли до свадьбы из Парижа, лишь немногие были побуждаемы к тому подозрениями. Одни, как, например, известный историк Д’Обинье, были вынуждены к тому какими-нибудь посторонними обстоятельствами, другие, как Ледигьер, были вызваны домой. Те же, у которых успели зародиться слабые подозрения, сочли вполне достаточными переселиться в Сен-Жерменское предместье. Остальные, в том числе Колиньи, его зять Телиньи, Ларошфуко, Ренель и другие, были так «очарованы» речами и обещаниями короля, что ни предостережения, ни факты, совершавшиеся вокруг, ни сомнения видама Шартрского[104] и других не могли заставить их быть настороже.

А в фактах, могущих служить предостережением, недостатка не было. Гугенотам были известны приготовления к резне, они знали, что горожане вооружаются, но не подозревали, что король имеет какое-либо отношение к этому. Они ограничились лишь тем, что послали Корнатона к королю с запросом насчет состояния парижан. «Король, услыхавши рассказ Корнатона, представляясь крайне взволнованным и удивленным, призвал королеву мать. Едва только она вошла, как он спросил ее: «Что все это значит? Вот говорят, что народ волнуется и берется за оружие». — «Народ не делает ни того, ни другого, — ответила она, — но если вы потрудитесь вспомнить, вы сами еще утром приказали, чтобы никто не выходил из своего квартала»"[105]. Герцог Анжуйский предложил послать стражу к дому адмирала, и по настоянию короля Коссейн, злейший враг Колиньи, был назначен начальником стражи. «Возьмите Коссейна, — сказал король. — Нет человека более способного». Гугеноты беспрекословно приняли предложение короля. Корнатон даже ответил сьеру Торе, что он вместе со всеми гугенотами полагается вполне на благосклонность короля[106]. На совете, собранном после того у адмирала, были отвергнуты все те меры, которые клонились к охранению адмирала, а напротив, было принято вполне предложение Телиньи, требовавшего полной недеятельности, потому что предпринять что-либо в свою защиту значило бы оскорбить искренность короля и его верность своему слову[107]. Сила доверия их к королю была так велика, что Ларошфуко, любимец короля, отказался ночевать вместе с королем в Лувре, несмотря на настоятельно его просьбы[108].

Мы видели, к каким результатам привели гугенотов их доверчивость и беспечность. «В то время, когда в Лувре танцевали, Екатерина Медичи, — говорит современник, — готовила иной танец»[109].

Теперь, когда резня совершилась, когда их доверие было так жестоко наказано, гугеноты стали иными глазами смотреть на поступки власти. Завеса, скрывавшая от них истинные, как они думали, намерения власти, теперь пала, и пред ними явилась во всей своей наготе — тирания. Теперь им стали ясны все эти любезности короля, все эти пиры и маскарады, все льстивые обещания и проекты, стала ясна и причина смерти Линьероля, и настояния и упрашивания короля, обращенные к властям партии, явиться в Париж. Они увидели в бракосочетании ловушку, в которую их хотели поймать. Эта ловушка заготовлялась давно. Еще в Байоне был составлен проект истребления гугенотов. Но ни разу еще гугеноты не поддались ей, ни разу не собрались они в значительном числе в Париже. Теперь их удалось ослепить, и их слепота повела их к гибели.

Какие же цели преследовала власть, совершая это «неслыханное в летописях истории злодеяние»? Каких выгод могла ожидать она от своего обмана, от своей жестокости?

Цель (по мнению гугенотов) существовала и была широко задумана. Власть, усиливавшаяся все более и более, сдавливавшая и уничтожавшая все то, что создалось в прошедшем как привилегия или отжившее уже право, стремившаяся сломать произвол и насилие дворян, ограничившая даже в известной степени права дворянства, задумала теперь привести к окончанию всю эту многовековую работу, одним ударом покончить со старым порядком вещей, порядком, за который так много крови пролило дворянство, защищая его на полях Таиллебурга и Монтлери.

Власть, стремившаяся к прочному и неограниченному утверждению во Франции, уже давно, в двух тайных советах работала над проектом, имевшим целью уничтожение аристократии[110]. Первый из этих советов был совет короля, иначе тайный, составленный из него самого, его матери и брата, графа Реца, Бирага и других. На этом совете старались убедить короля, что мир дотоле не будет упрочен в его государстве, пока будут живы главные деятели смут. Три лиги, говорили они, образовались во франции: Монморанси, Шатильоны и Гизы. Своими частными, домашними распрями, они до того взволновали государство, что мира не будет, если факции эти останутся нетронутыми. Но чтобы возможно лучше помочь злу, необходимо начать с адмирала Колиньи, потому что нет возможности выносить гордые притязания простого дворянина, возвеличенного милостями короля, потому что с его смертью падет партия. Убийство адмирала приведет к восстанию в Париже, и враждующие дома перережут друг друга. Когда все будет покончено, останутся принцы крови. Но справиться с ними уже не составит особого труда. Их можно окружить верными людьми и постоянно удерживать в повиновении.

Но истреблением лишь вождей факции цель далеко не достигалась. За ними стояли другие деятели, большею частью потомки древних аристократических родов. Лица, обладавшие достаточным количеством сил для оппозиции и борьбы с властью. Не уничтожить их — значит совершить дело лишь вполовину. Необходимо уничтожить всякую оппозицию в государстве, создать неограниченную монархию.

Над разработкой этого проекта трудился совет королевы-матери, составленный лишь из трех лиц[111]. Екатерина Медичи была вполне способна к совершению подобного дела. Еще с детства, в своей семье, погубившей свободу Флоренции, она успела напитаться доктринами Макиавелли, полюбить тиранию[112]. Теперь ей представлялась обширная арена. Свои идеи о неограниченности власти она могла применить к более обширному, чем Флоренция, государству.

Для нее существовал и образец государства, управляемого вполне неограниченно. То была Турция. В беседах с Понсэ, прибывшем во Францию еще в 1571 г., она могла почерпнуть самые точные и обширные сведения на этот счет. Понсэ пребывал в разных государствах, при разных дворах. Он мог представить сравнительную оценку различных форм правления. «Я не видел, — говорил он, между прочим, королеве-матери, — ни одного государя, кроме турецкого султана, который имел бы право называться истинным королем. Лишь он один вполне государь, потому что в его руках благосостояние, жизнь и честь его подданных. В его государстве нет никаких званий по рождению, нет ни принцев, ни знати, кроме тех, которые всем обязаны королю, готовы по одному его мановению отдать свою жизнь; нет других земель, кроме земель, принадлежащих фиску, других крепостей, кроме пограничных. Всякий пользуется благосостоянием и правами лишь настолько, насколько они служат опорою власти»[113]. Но он не ограничивался лишь этим простым описанием величия турецкого государства. Он давал советы, как поступать во Франции, чтобы сделать ее сильным государством. «Необходимо, — отвечал он, — уничтожить принцев крови и так ослабить дворянство, чтобы он не могло ни противоречить королю, ни предписывать ему законов; не давать никаких должностей кому бы то ни было по рекомендации тех принцев, уничтожить которых окажется невозможным, возбуждать раздоры между ними. Гражданская война, под предлогом религии, — лучшее средство убить аристократию. В этой борьбе духовенство на стороне власти, а народ пойдет за своими священниками. В этой игре, наиболее опасные погибнут, остальные разорятся. Старайтесь уничтожать тех, кто говорит о Генеральных штатах, и поддерживайте провинциальные Штаты. Раздавайте почетные должности аристократии, а важные административные посты лишь верным людям, преимущественно юристам (gens de la robe), наконец, разрушайте все замки и крепости»[114].

Подобные советы не остались без влияния. Екатерина Медичи усвоила их вполне и на своем совете выработала ряд мер, ведущих к укреплению государства. Было постановлено не допускать во Франции других сеньоров, кроме тех, которые будут созданы самою королевою, не давать им возможности возвыситься до того, что королева не будет в состоянии уничтожить их в случае восстания, препятствовать образованию иной знати, кроме создаваемой изо дня в день, обязанной вполне власти, не могущей вести споры из-за большей или меньшей древности рода. Что же касается принцев, то их следует забавлять и не допускать дo занятия государственными делами[115]. Кроме того, наполнить должности иностранцами, разрушить все замки и крепости, отнять гарантированные гугенотами города, утвердить католическую религию и постараться отделаться от таких сильных домов, как Шатильоны, Монморанси и Гизы[116].

Таково было, в общих чертах, то впечатление, какое произвело на гугенотов Варфоломеевская ночь; такою представлялась она им и с внешней, и с внутренней стороны, как по отношению к тем побуждениям, которые заставили власть решиться на такой странный шаг, так ив отношении ее совершения.

Убеждения и просьбы короля заставляют гугенотов явиться в Париж. Прием, оказанный им, обещания, какие дает им король, значение, каким они пользуются, — все это вместе производит на них сильное действие. С полным доверием относятся они к действиям и поступкам короля. А между тем все это оказывается фальшью, обманом. Король надевает на себя маску, скрывающую самые тиранические цели. Он втихомолку готовит им полную гибель, желает уничтожить их не только как секту, но и как правоспособное, привилегированное сословие. А, главное, уничтожая их, он думает уничтожить и всю аристократию вообще. Лаская их одною рукою, он другою сам, по собственной инициативе направляет против них нож убийцы, подготовляет неслыханную резню. Мало того, в то время, когда Гизы дают в своем доме убежище гугенотам, он стреляет в них, дозволяет убивать их в своем собственном дворце после того, как клятвенными уверениями в полнейшей безопасности усыпляет их недоверие. По его личному приказу во всей Франции совершается избиение гугенотов, «неслыханное в летописях истории», и кальвинистская партия лишается чрез то громадной массы своих последователей.

Какие чувства могли после всего этого питать гугенот^ к королевской власти? Какой характер должны были полнить их действия, их цели и стремления? Еще до резни гугеноты вооруженною рукою старались добиться права полноту свободы совести, их борьба в то время носила на себе чисто религиозный характер. Не в короле, не в королевской власти видели они источник зла, причину гонений и преследований, а в Гизах и католической партии, и на них направили все свои удары. Теперь резня обнаружила, что не в Гизах все зло, что не одни они — виновники преследований, что королевская власть сама является главным деятелем в борьбе с кальвинистами и притом стремится не только уничтожить их как религиозную секту, но вместе с тем и подавить те элементы, чисто политические, которые входили в состав партии, составляли главную ее силу. Могла ли после этого борьба кальвинистской партии за свои права остаться тою же, могла ли сохранить эта партия прежние роялистические чувства и ограничиться прежними, чисто религиозными тенденциями?

Очевидно, что борьба должна была принять иной характер, что не в одной защите своих прав как секты, не в одном преследовании религиозных целей могла отныне сосредоточиться деятельность партии. Несомненно, что еще и до резни проявлялись стремления добиться не одних только гарантий религиозных, но эти стремления были слабы, неопределенны, высказывались лишь немногими, ни разу не были выставляемы как главный повод к борьбе, никем не были формулированы. Теперь все сильно переменилось. То, что было слабо прежде, получало силу теперь и могло смело заявлять свои требования. Власть, по мнению гугенотов, сбросила с себя маску; — гугеноты должны были сбросить и свою и вступить в новую борьбу, уже с королевскою властью как представителем централизационных тенденций, а не с одними Гизами, как то было прежде.

История этой борьбы, борьбы не столько религиозной, сколько политической, и составляет главный предмет настоящего исследования. Предлагаемое сочинение имеет целью проследить первые проявления оппозиции королевской власти, сосредоточившиеся преимущественно на юге Франции, и показать, каким образом возникла эта новая борьба, в каких элементах нашла она поддержку, какие отношения создались в силу борьбы внутри самой партии, между составными ее элементами, изложить те новые идеи и доктрины, которые стали высказываться в среде гугенотов, исследовать, какие цели руководили в этой борьбе партиею, какие учреждения выработала она, насколько сильно было вызванное ею движение, на какую поддержку могла рассчитывать она в среде ее противников как секты, в силу той новой программы действий, которую она выработала теперь, каких результатов достигла она в первый период своей деятельности, когда она не была стесняема в своей борьбе тем сопротивлением католической партии и Гизов, которое проявилось впоследствии под именем Лиги. Я постараюсь наметить также и зарождение тех причин, которые впоследствии, в дальнейшей истории партии, оказывали сильное влияние на дела партии, повели к неуспеху в ее начинаниях и которые даже в рассматриваемый период времени не раз отклоняли партию от энергического преследования ее целей, затрудняли общность и единство действий и подготовляли почву для торжества королевской власти.

II. Возникновение кальвинистской партии и ее составные элементы

Мир в Като-Камбрези (3 апреля 1559 г.), заключенный Генрихом II, королем Франции, с Филиппом Испанским II, открывает собою новый период во французской истории. Он положил конец целому ряду войн то в Италии, то с Карлом V и Испанией), которые были начаты Карлом VIII и тянулись чрез всю первую половину XVI столетия и вместе с тем положил конец и той блестящей военной деятельности, тем блестящим военным подвигам, которые всегда прельщали французское дворянство, заставляли его забывать о внутренних делах и надолго отводили ему глаза от той внутренней борьбы с усиливающеюся властью короля, которая проявилась при Людовике XI в восстании, поднятом лигою в защиту «общественного блага». Война, военные подвиги издавна были главным, можно сказать, исключительным занятием дворянства. Его воспитание, предания, все влекло его к этой деятельности. С малых лет дворянин предназначался к военной карьере, при его воспитании наибольшее внимание было обращено на эту сторону деятельности[117]. Рассказы о военных подвигах, прославление военных подвигов — вот что составляло главный предмет разговоров, привлекало внимание юноши и вырабатывало в нем военные наклонности, любовь к военным подвигам. «Храбрость, — говорит герцог Буиллон в своих мемуарах[118], — с самого детства сопутствует всем лицам знатного рода, чтобы заставить их презирать жизнь, когда честь призывает их подвергнуть ее опасности». «Однажды, — рассказывает он, — мы вели беседу о подвигах Бриссака, о его высокой репутации, о счастии тех, кто сопровождает его. Разговор перешел к жалобам на наше несчастное положение, на нашу бездеятельность, бездеятельность взрослых людей (старшему из нас было едва только 15 лет) и мы решились отправиться к Бриссаку»[119]. Это не был какой-либо исключительный случай. Французская молодежь была проникнута тогда подобными же чувствами. Дворянство составляло важнейшую часть армии. Ряды военных чинов, маршалов и капитанов, пополнялись исключительно дворянством, и оно приписывало себе честь тех побед над врагом, которые одерживала армия в войнах последнего времени. Эти войны сделались обширным поприщем для выработки военных талантов, и французская знать не потеряла времени понапрасну. Ни одно европейское дворянство, так писал венецианскому сенату один из его послов, не обладало такими военными талантами, как французско[120].

Итальянская почва была главною ареною для подвигов знати. Туда издавна стремились искатели приключений, возвращавшиеся оттуда в блестящем вооружении, сделанном в ломбардских фабриках, в одежде из дорогих материй, вышедших из рук флорентийских фабрикантов, и возбуждавшие зависть и удивление в своих соотечественниках. «Итальянские войны были также популярны во Франции, как французские в Англии. Передавалось из поколения в поколение воспоминание о выигранных битвах, умалчивалось о потерях; старый солдат, возвратившись в отечество, прославлял восхитительный климат Италии, изысканные вина, благосклонность женщин, сумевших понять, насколько его соотечественники храбрее жителей юга. Даже тогда, когда не было национальной борьбы между Франциею и Италией), искатели приключений ежегодно отправлялись в эту страну. И вот это поприще, усеянное костьми героев, прославившее имя французов, теперь, с заключением мира, закрывалось для Франции, а вместе с ним закрывалась и арена для воинских подвигов. Да вдобавок этот мир не был вознаграждением за понесенные потери, за храбрые подвиги дворянства. Франция не была побеждена оружием, ее неудачи не были поражением, а между тем король как бы признавал себя побежденным и допустил уступки, которые были равносильны унижению в глазах французов. Он возвращал и испанскому королю, и герцогу савойскому все сделанные французскою армиею приобретения, и это в то время, когда испанский король отказался вознаградить короля Наваррского и сам сознавался в полной невозможности вести войну»[121]. «Гарнизоны шестидесяти крепостей должны были вернуться во Францию, а для взятия этих крепостей было пролито целое море французской крови, были истощены средства государства»[122], да кроме того, эти крепости «считались равными одной трети Франции»[123]. Напрасно многие из дворянства протестовали против заключения мира, напрасно маршал Бриссак предлагал тридцать тысяч экю и продажу своих имений для продолжения войны[124], напрасно доказывали, что «битвы при Сен-Кантене и Гравеллине не довели еще короля до такого состояния, чтобы нельзя было сформировать вновь одну или две армии»[125]. — «Король хотел мира» и не задумался «отдать в один час все то, что было завоевано в Пьемонте в течение тридцати лет»[126].

Сильное неудовольствие проявилось и в среде знати, и даже в среде народа. «Большая часть Франции ворчала и говорила, что слишком много отдают, другие находили мир странным и невероятным, иностранцы смеялись над нами, те, кому дорога была Франция, плакали». Бриссак, резче всех протестовавший против заключения мира, был сильно возмущен вестью о том, что несмотря на его предположения, мир состоялся. «Несчастная Франция! — воскликнул он, — до каких потерь, до какого разорения доведена ты, прежде торжествовавшая над всеми нациями Европы»[127].

[78] Bouille R. Histoire des ducs de Guise. T. I–IV. P., 1849–1850. T. II. P. 507.

[79] Mémoires de l’estât. T. I. P. 218.

[80] Bouille R. Histoire des ducs de Guise. P. 507.

[81] Capefiguc J.-B.-H.-R. Histoire de la Réforme… T. III. P. 250;

[82] Mémoires de Testai. T. I.

[83] См. приложения к книге: Varamundus. De furoribus Gallicis… P. LXV ff., P. LXIX ff., P. LXXIII ff.

[84] Mémoires de Testât. T. I. P. 291.

[85] Mémoires de Testat.T. I. P. 318.

[86] Varamandus. De furoribus Gallicis… P. LXXIX ff. (прилож.).

[87] Ibid. И спор литературный по поводу этого, помещенный в кн.:

[88] Mémoires de l’estât. T I. P. 566;

[89] Varamandus. De furoribus Gallicis… P. CXVIII (прилож.).

[90] Ibid. P. CX. Она помещена y почти всех современных историков.

[91] Tocsain contre les massacreurs //Archives Curieuses. T. VII. P. 4.

[92] Mémoires de l’estât. T. I. P. 72 b;

[93] Tocsain contre les massacreurs. P. 4 ff. В этой брошюре особенно ярко охарактеризовано поведение «лицемерное» короля.

[94] Sully М. В. de. Economies royales / Ed. par J. C. Bert. P., 1820. Ch. 2: «Plusieurs des principaux reformés… commençoient à changer de language, et à parler avec joie du doux air de la cour, et de s’y vouloir fier…»

[95] Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 5;

[96] Sismondi J.-C.-L. Histoire des français. T. I–XXXI. P., 1821–1844. T. XI. P. 386, 390, 392 etc.;

[97] Capefigue J.-B.-H.-R. Histoire de la Réforme… T. III. P. 101.

[98] Ibid. T. III. P. 101 ff.;

[99] Mémoires de l’estât. T. I. P. 47–48, 62 ff.

[100] Le Tocsain, contre les massacreurs //Archives curieuses. T. VII. P. 17–18.

[101] L'Estoile P. de. Journal de Henri III, de Henri IV et de Louis XIII. P. 73.

[102] Mémoires de l’estât. T. I. P. 275.

[103] См.: Mémoires de l’estât. T. I, где подробно описаны все празднества и пиры, в обстановке которых гугеноты увидели уже потом предостережение.

[104] Ibid. Р. 279 Ь.

[105] Ibid. Р. 281 Ь.

[106] Ibid. Р. 282.

[107] Ibid. Р. 283.

[108] Ibid. Р. 292 Ь.

[109] Mémoires de l'estât. T. I. P. 265: «Au Louvre… la bal fust dressé et continué jusques au soir. Mais la Reine et le conseil secret pensoit bien à autre dance».

[110] Ibid. P. 265 ff.

[111] Ibid. Р. 266.

[112] Discours merveilleux de la vie, actions et déportemens de la reyne Catherine de Médicis… // Archives curieueses. T. IX.

[113] Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 108;

[114] Ibid.

[115] Mémoires de l’estât. T. I. P. 266 ff.

[116] Ibid.

[117] La vie de Gaspard de Coliginy, seigneur de Chastillon sur Lion. Cologne, 1691. P. 9 ff. У более богатых и знатных дворян было принято приставлять какого-нибудь дворянина к детям для воспитания в них военного духа.

[118] Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XI. P. 4. La Noue F. de. Discours politiques et militaires. S. 1., 1587.

[119] Ibid. Р. 6.

[120] Relations des ambassadeurs vénitiens sur les affaires de France au XVde siècle / Rec. et trad. M. N. Tommaseo. T. I–II. P., 1838. T. I. P. 392, 394: «Facendo tutti (li gentil’ huomini) indifferemente, quanto piu sono ricchi e grandi, professione di soldati, con infamia a chi, non essendo «npcdito della persona, la facesse d’altra sorte; in tanto che cosi in questo (capitani inferiori), come in ogn’altro grado della milizia avanzanо li nobili di tutle le altre nazioni'' (Дж. Микиеле).

[121] Papiers d’État du cardinal de Granvelle: d’après les manuscrits de la Bibliothèque de Besançon / Publ. sous la dir. de M. Ch. Weiss. T. I–IX. P., 1841–1852. T. V. P. 453–454.

[122] Mémoires de Tavannes // Collection Michaud. T. VIII. P. 222: «La paix honteuse fut dommageable…le sang, la vie de tant de Français negligee, cent cinquante fortresees rendues, pour tirer de prison un viellard connestable et de se descharger de deux filles de France, qui fust une pauvre couverture de lascheté». — Виллар говорит от имени Бриссака, что заключение мира будет «dereputation’’ для короля, что «это было бы равносильно тому, чтобы предать забвению славу и доблесть стольких храбрых принцев, сеньоров и дворян» («c’estoit enterer la gloire et la valeur de tant de braves princes, seigneurs, gentils homes et autres») и др. (Mémoires de Villars // Collection Michaud. T. X. P. 315–316).

[123] Monlluc B. de. Mémoires // Collection Michaud. T. XXIV. P. 157.

[124] Cм.: Mémoires de Villars.

[125] Montluc B. de. Mémoires. P. 161.

[126] Brantôme P. de. Oeuvres complètes du seigneur de Brantôme… T. I–VIII. P., 1822–1823. T. VIII. P. 92.

[127] Mémoires de Villars // Collection Michaud. T. X. P. 318.