Ричард Львиное Сердце. Король-рыцарь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Это плачевное невезение, будьте в этом уверены, не произошло против воли Господа Всемогущего, даже если эта воля для нас непонятна. Возможно, это наказание за ошибки, допущенные королем в годы своего разгула, или кара за грехи, совершенные на той же почве, или ненавистная злоба людей, преследовавших короля во всем известной ситуации, что оставила их потомкам клеймо, которое ставится за такое преступление»^4[1071].

История, рассказанная выше и касающаяся семейных связей между Плантагенетами и потусторонними силами, не оторвана от контекста. Гийом де Нефбург рассказывает, например, по поводу второго покаяния короля в 1195 году, что дьявол был сильно разочарован этим «раскаянием» Ричарда. Один демон открылся одному набожному человеку и рассказал ему, как он мог раньше руководить королем своим влиянием на него и некоторых других принцев этого мира. Это он сопровождал двух королей в крестовый поход и посеял между ними раздор, чтобы провалить экспедицию. Это он помог задержать Ричарда в Германии. Он, наконец, подтолкнул его к алчности с момента его возвращения, часто находясь рядом с ложем короля в качестве слуги семьи, неусыпно следя за его богатствами в Шиноне. Однако он вынужден был отдалиться от суверена, когда тот, покаявшись, решил, что его ложе должно быть отныне целомудренным, и из своей казны достал большие подаяния, чтобы раздать их беднякам^5[1072]. Этот рассказ одновременно обвиняет Ричарда в сговоре с дьяволом и виновности не только в развратных действиях и нецеломудренности, о чем мы говорили в предыдущей главе, но и в жадности. Другая история, пересказанная Рожером де Ховденом, подчеркивает три основные ошибки, в которых упрекали Ричарда: гордыня, алчность и сладострастие, и одновременно изобличает манеру, рыцарскую и юмористическую, с которой король мог с помощью остроумной шутки обернуть в свою пользу неприятное дело. Она, в свою очередь, свидетельствует о некотором антиклерикализме, о проявлениях которого мы уже упоминали. Это отношение должно было нравиться рыцарям, его сотоварищам. Сцена происходит в 1198 году и связана со встречей (гипотетической) Ричарда и Фулька де Нейи, проповедника крестового похода. Фульк упрекнул короля в его недостойном поведении и закончил свою речь одной притчей, завершающейся предостережением и призывом к покаянию:

«„Я приказываю тебе, во имя Господа всемогущего, выдать замуж этих трех плохих дочерей, которые у тебя есть, чтобы с тобой не случилась большая беда"; (...) король ему ответил: „Лжец, ты соврал, у меня нет дочерей". На что Фульк ответил: „Я не вру, у тебя, как я уже сказал, есть три очень плохих дочери: первая зовется Гордыня, вторая — Алчность, третья — Сладострастие". Тогда король позвал к себе всех баронов и графов, которые были таь(, и сказал им: „Послушайте доводы этого лицемера: он сказал, что у меня есть три плохих дочери, Гордыня, Алчность и Сладострастие, и приказал мне их выдать замуж. Я отдаю свою дочь Гордыню горделивым тамплиерам. Алчность — монахам ордена Сито, а Сладострастие — прелатам церквей”»^6[1073].

Тамплиеры еще не имели к этому времени ненавистную репутацию извращенцев, еретиков, жадных и сладострастных гомосексуалистов, которую им присвоят столетие спустя. Их упрекали лишь в «комплексе превосходства» и гипертрофированном чувстве собственного достоинства. Обвинение в алчности представителей ордена Сито может поразить, так как этот орден зародился из-за желания покончить с показным богатством Церкви, в частности Клюни. Но его успех, укрепленный незадолго до этого престижем Св. Бернарда, что направило поток даров в орден, и экономное ведение хозяйства увеличивало его богатство еще и за счет того, что его расходы были минимальными, так как все обязанности выполнялись самими монахами. Что же касается обвинения в развратных действиях, которое Ричард выносит прелатам, то оно не удивительно в эту эпоху, ведь в понятие «сладострастие» входят и гомосексуальные отношения. Достаточно вспомнить, например, что епископ Или, Гийом Лоншан, одно из доверенных лиц Ричарда, которому поручили управление Англией во время отсутствия короля, был всем известен своим «отвращением к женщинам» и своими гомосексуальными связями. Рожер де Ховден говорит о нем, что он никогда не заботился о том, чтобы действовать во имя блага, а «практиковал зло в своей постели, где он спал со своими слугами нечистого или со своими любимчиками». Преследуемый толпой, он попытался скрыться, переодевшись в женщину, променяв сутану духовника на платье куртизанки. Хронист удивляется этому и насмехается над этим прелатом-рыцарем, который до этого открыто демонстрировал свой страх по отношению к прекрасному полу: «Чтобы он, по обыкновению носивший доспехи рыцаря, стал таким женственным и предпочел переодеться в женщину, — вот что удивительно», — пишет он^7[1074]. Эти непочтительные клерки-поэты насмехались над таким поведением, довольно частым у прелатов той эпохи, как об этом свидетельствует сатирическая песня, написанная в середине XII века, в которой автор выводит на сцену похотливого епископа, требующего сексуальных услуг от «бакалавра», будущего рыцаря, которого он будет посвящать на следующий день «ценой его достоинства»^8[1075]. Какой бы справедливой она ни была, оскорбительная реплика Ричарда не умаляет его пороков, в которых его упрекали.

Вероятно, король Англии не проявлял недовольства этой скандальной репутацией. Это подчеркивает Прествич: на примере многих великих полководцев он знал ценность легенд как инструмента поражения солдат и запугивания противников. Он, вероятно, был доволен, когда узнал, что, объявляя о его досрочном освобождении, Филипп Август сказал своему союзнику Жану Безземельному: «Дьявол вырвался на волю»^9[1076]. Также он не стеснялся подчеркивать свою принадлежность к анжуйской династии, находящейся в сговоре с дьяволом, феями и чародеями.

Ричард и легенда короля Артура

Эта вера была подкреплена также соответствующим толкованием «пророчеств», которые Гальфрид Монмутский приписывал Мерлину, смешивая достаточно туманную кельтскую мифологию с историей этой семьи^10[1077]

Был ли Ричард действительно с самого детства поражен этим «проклятием», достойным самих Атридов, идущим из кельтской мифологии? Это очень вероятно, поскольку двор Плантагенетов уделял значительное место литературе, вдохновленной мифом о короле Артуре. Даже не соглашаясь с порой экстравагантными преувеличениями Ж. Маркаля, стоит все же признать глубокое влияние кельтских традиций на придворную среду и на поэтов, которые его посещали. Итак, помимо неоспоримой атмосферы магии и языческой духовности, кельтские традиции, из которых романисты черпают свое вдохновение, передали другие незнакомые западному христианству ценности, которые не отрицают гомосексуальность героев и также делают акцент на роли женщины в преемственности королевской власти (откуда большая важность образа Гвиневры), оправдывая, таким образом, стертый образ и странное поведение короля Артура”[1078].

Личный интерес Ричарда к этим традициям (и, возможно, забота о восстановлении политического упадка) объясняется организованными во время его правления поисками могилы короля Артура. Многие хронисты сообщают об «обнаружении» в 1191 или 1192 году места погребения мифического бретонского короля, которому население того времени, даже образованное, придавало большую идеологическую важность и настоящую историчность, о чем свидетельствует успех Гальфрида Монмутского, подхваченный Васом и романизированный авторами Артуровского цикла. Хронисты рассказывают, как были обнаружены, под Гластонбери, кости «знаменитого короля Бретани Артура», которые покоились в саркофаге рядом с двумя старыми пирамидами, на котором виднелась стертая надпись, написанная «на древнем варварском языке». Говорят, что на саркофаге был свинцовый крест, на котором были высечены такие слова: «Здесь покоится знаменитый король Бретани Артур, похороненный на острове Авалон»^12[1079]. В действительности же это место, окруженное болотом, когда-то называлось остров Авалон, или Фруктовый остров.

Эта «находка» обнаруживала реальный политический интерес: она положила конец почти мессианским ожиданиям англосаксов, которые в своем глухом сопротивлении нормандскому завоевателю спроецировали на Артура свое ностальгическое воспоминание о древних свободах, видели в нем воплощение своих надежд и культивировали легенду о том, что король жив, но вынужден скрываться, чтобы однажды возглавить войско своих последователей в победоносном финальном сражении против завоевателя. К тому же явный интерес Плантагенетов к этим легендам (и их некоторое изменение в рыцарском смысле) делал членов этой семьи, хранителей Эскалибура, законными наследниками власти и королевства Артура, наследниками идеала, который он представлял, идеала единого и собранного вокруг короля рыцарства, своего рода «первого среди равных» в обществе, где рыцарство находилось на первом месте. Такой идеал мог объединить бриттов, англосаксов и нормандцев вокруг знаковой фигуры короля-рыцаря, наследника мифического короля Артура. Ричард, несомненно, придавал огромное значение этому вопросу, который привлекал внимание ко всему английскому двору, ставшему, таким образом, наследником старых традиций, завершением долгих скитаний — от Трои до двора Артура. Эти традиции, успешно переданные греками и римлянами, были наукой и храбростью, «духовенством и рыцарством», как их называли одновременно Гальфрид Монмутский, Вас и Бенедикт де Сен-Мор, готовые передать корону Англии героям греко-латинской античности. Другие писатели, возможно вдохновленные крестовым походом Ричарда, установят связь между Артуровским рыцарством и библейскими героями, между земным рыцарством и небесным рыцарством, что станет новым примером христианизации рыцарского мифа.

Обнаружение захоронения в Авалоне, вероятно, как считают сегодня, было «изобретением» монахов Гластонбери, хотя многие искренне в это верили^13[1080]. Другие, возможно, менее многочисленные, лишь притворились, что верят, втянувшись в игру. Был ли Ричард частью последних? Вполне может быть. Ведя себя как король-рыцарь, как Артуровский герой, подражая королю Артуру в некоторых его поступках, он в некотором роде частично «восстанавливал» престиж, которым обладал мир эпохи короля Артура, не только в кельтском обществе, но и на большем пространстве, охваченном действием романа, — почти во всем западном мире. Небезынтересно отметить, например, что Ричард, отправляясь в крестовый поход, прихватил с собой меч Эскалибур. Согласно Дж. Джилингему, этот факт доказывает, что он полностью отождествлял себя с героическим миром эпохи короля Артура^14[1081]. Будучи полностью согласным с этим толкованием, я удивляюсь, как король Англии мог преподнести такой щедрый подарок Танкреду, символ королевского достоинства, имеющий такой идеологический вес. Имел ли Танкред такую важность в дипломатическом ранге в глазах Ричарда? Правда, взамен он предлагал королю значительные материальные преимущества: двадцать тысяч унций золота, возмещение наследства его сестры Жанны и обещание других двадцати тысяч унций золотом, которые будут переданы в момент предусмотренного бракосочетания его дочери с племянником Ричарда, Артуром Бретонским, чье имя напоминает ему о влиянии Артуровской легенды на семью Плантагенетов^15[1082]. Не пожертвовал ли Ричард на этот раз преимуществом ради мнимой выгоды?

Ричард и миф рыцарства

Не только мир эпохи короля Артура повлиял на Ричарда в его поведении, а также, возможно, в выборе основоположных тем его собственной легенды. Его панегирики, официальные и случайные, не упускают случай сравнить его с героями греко-римской мифологии. Геральд Камбрийский, вернувшись к идее о переходе ценностей (и не только знаний, как об этом говорят) с Востока на Запад, достигших двора английского короля, совершенно естественно делает его достойным наследником великой династии, потомком Приама, Гектора, Ахилла, Титуса и Александра^16[1083]. Будет отмечено, что речь здесь идет не о знаниях, а о рыцарстве, о военной храбрости. Кроме того, король Англии здесь не Ричард, а его старший брат Генрих^17[1084]. Не был ли здесь Ричард «заместителем», сменившим своего брата в его делах? Вальтер Man рассказывает историю о молодом человеке, который, желая научиться искусству владения оружием, отправился к Филиппу Фландрскому, который, по его словам, стал к этому времени «самым умелым в искусстве владения оружием со времен смерти Генриха Молодого, сына нашего короля Генриха, равного которому на сегодняшний день нет, слава Богу»^18[1085]. О Ричарде он не упоминает вообще. Точно так же Бертран де Борн сравнивает Генриха Молодого с Роландом в хвалебных выражениях в момент его смерти:

«Сеньор, вас не в чем упрекнуть, так как весь мир выбрал вас как лучшего короля, который когда-либо носил меч, как самого смелого и лучшего игрока. Со времен Роланда, ни раньше не было человека, который бы заслуживал большего уважения, который бы так любил военное дело, слава о котором распространяется по всему миру и возрождает его везде, куда бы мы ни отправились, от Нила до захода солнца»^19[1086].

Конечно, после смерти брата, единодушного признанного моделью рыцарства, Ричард, в свою очередь, тоже сравнивался с Роландом. Так Амбруаз утверждает, что никогда, даже в Ронсевальском ущелье, ни один рыцарь не вел себя так же храбро, как он в Яффе, когда он обратил в бегство сарацинов почти в одиночку^20[1087]. Но он не единственный, кто разделяет этот вид сравнения. Амбруаз приводит этот образ, описывая поведение многих храбрых рыцарей, которые отличились на Святой земле, например Жоффруа де Лузиньяна, «который нанес столько ударов, что ни одни рыцарь со времен Роланда и Оливье не был достоин такой похвалы»^21[1088].

Был ли Ричард действительно рыцарем-примером, и действительно ли рыцарство признавало и прославляло его таковым, или он хотел таким казаться, чтобы удовлетворить свое ожидание? Не был ли он лишь предводителем рыцарства, в силу того, что считался наследником престола Артура? Знаменосец, должность которого хотели сначала отдать Генриху Молодому или Жоффруа и которую теперь наследовал он, за неимением лучшего? Во время чтения работ хронистов не исчезает впечатление, что рассказ о его рыцарских подвигах отвечает, так сказать, двойной «перспективе ожидания», согласно выражению, вошедшему в моду благодаря некоторым ранним романистам. С одной стороны, это желание короля Англии видеть восхваление его высоких деяний, как рыцарских; с другой стороны, желание рыцарства сделать его своим знаменосцем, своим учителем, своим самым выдающимся представителем, а также своим защитником, своим меценатом, воплощением его ценностей и интересов, некоторые даже говорят: его спасителем. Встреча этих двух ожиданий привела к результату, который нам известен, — возникла «легенда», которая начала создаваться еще при жизни Ричарда, в том числе благодаря его собственному содействию через написание романизированных хроник и рассказов.

Не стоит делать различия между Ричардом-историей и Ричардом-легендой. И этому есть две причины: Ричард, вероятно, пытался вести себя в реальной жизни как герой легенды, но и рассказы, которые знакомят нас с ним, изначально пересыпаны фантазиями, которые король сам о себе распространял. Легенда Ричарда, конечно, развивалась после его смерти в отмеченных нами направлениях, делая его еще более соответствующей идеалу рыцаря, такому, каким его принято считать с XIII века: доблестный рыцарь, храбрый, неустрашимый, неукротимый, щедрый и куртуазный, поэт и соблазнитель. Тем не менее, большинство из этих черт, может быть, не считая последней, присутствовали в образе, который Ричард хотел сам дать о себе своим современникам, прежде чем передать его последующим поколениям.

Один пример это покажет. С конца XIII века один английский роман развивает многие из черт, которые мы только что упомянули. Он относит Ричарда к потомкам Александра и Карла Великого (вот вам и древняя романизированная история), а также к потомкам Артура и Гавейна (вот вам и миф, превратившийся в историю). Герой настоящей веры, король Англии должен противостоять королю ужаса Саладину, который, очевидно, имеет отношение к магии и -оккультным силам (вот вам религиозная история). Несмотря на это, Ричарду удается победить колдовство, как уже говорил за полвека до этого, но в более мрачных выражениях автор одного французского романа, вдохновившего нашего автора, «Le Pas Saladin»22[1089]. Этот Саладин, настоящий пример рыцарства (за исключением его веры), должен признать рыцарское превосходство короля Англии. Демон, конечно, еще не сказал своего последнего слова, и Ричард предательски взят в плен и находится в тюрьме в Англии, где его благородное поведение, гордое и рыцарское, настраивает против него его неблагородного тюремщика, но соблазнят его дочь; она влюбляется в Ричарда, становится его любовницей и открывает способ избежать клыков льва, который должен был прервать его пребывание на земле23[1090]. Как видно, персонаж воплощает в себе все рыцарские доблести, но ничем не отличается (если исключить соблазнение Женщины) от образа, который Ричард хотел сам о себе создать еще при жизни.

Почему? Какими причинами он руководствовался, культивируя этот образ?

Раньше уже был приведен один из возможных ответов на этот вопрос. Перед своим извечным противником, королем Франции Филиппом Августом (королем, имеющим репутацию реалиста, опирающегося на свои «хорошие города», окружающим себя советниками из народа и благосклонно относящимся к буржуазии), король Плантагенет — сначала Генрих II, а потом и Ричард — искал способ показаться настоящим защитником дворянства и рыцарства. Моралисты и поэты говорят об этом: эти короли «возродили рыцарство», которое «почти умерло». Намекают ли они здесь на возрождение фирда и рыцарства Генрихом II в 1181 году, о котором было объявлено в «Ассизе о вооружении»: каждый представитель свободного и знатного сословия должен иметь военное снаряжение и поклясться прибыть с ним в расположение короля. Также эта ассиза уточняла с особой тщательностью военные обязанности всех тех, кто имел рыцарские фьефы^24[1091]. Это маловероятно, так как речь идет о чем-то большем, чем о простом обязательстве. Скорее о придании большего значения, о методе управления, прославляющего дворянство и его основную деятельность — войну. Отсюда и восторженность рыцарством, которое присутствовало во всех произведениях, написанных при дворе Плантагенетов и направленных на то, чтобы переманить феодальных князей, враждебно относящихся к политике короля Франции. Отсюда также репутация рыцаря, которую пытались заполучить короли этой династии. Этот тезис в основном защищали романист Эрих Кёхлер и историк Жорж Дюби, выдвигая совместную теорию, основывающуюся на справедливых заметках и тщательном анализе работ их предшественников^25[1092]. Иными словами, двор Плантагенетов (и в частности особа Ричарда) создал из рыцарского образа своего короля своеобразную систему управления, восстанавливающую престиж аристократического, корпоративного и элитарного Артуровского двора, символом которого был Круглый стол. Артуровский персонаж, модель мира Плантагенетов, станет частью мира Карла Великого, к которому причисляли себя короли французского двора. Тезис имеет солидные размеры и, без сомнений, в значительной степени соответствует правде. Но он не исчерпал ее и даже сталкивается с некоторыми внутренними противоречиями и замечаниями. Вот некоторые из них, на которые, как мне кажется, еще не были даны удовлетворительные ответы.

Почему, например, если это так и было, Генрих II не сохранил для потомков этот образ короля-рыцаря, которому он следовал, когда он соблазнял Алиенору? Нужно ли, чтобы это объяснить, инкриминировать ему его внебрачные распутства или, еще более вероятно, его ответственность за убийство Томаса Бекета? Однако, как мы видели, большинство хронистов выносят более благоприятное суждение о его правлении, чем о правлении его сына. Не потому ли это, что этот король, несмотря на свои многочисленные военные кампании, не проявил личной храбрости, не увлекался зрелищными представлениями и подвигами, совершенными его сыновьями^26[1093]? Второй вопрос: если это правда, что рыцарский идеал прославлялся поэтами двора Плантагенетов или, по меньшей мере, на их территориях, то почему он утвердился не только там? Существует множество романтических произведений, созданных во французском королевстве, восхваляющих в равной степени те же аристократические и рыцарские достоинства. Кажется, что это увлечение имеет скорее социальные, чем политические корни и отражает общую тенденцию второй половины XII века. Ричард, вероятно, больше участвовал в этом мировоззрении, чем создавал его.

Третий вопрос: если двор Плантагенетов хотел выглядеть естественным прибежищем и опорой дворянству и рыцарству, то почему он, более чем остальные дворы того времени, в массовом порядке вербовал наемников — фламандцев, брабансонов, которых так много в армиях Генриха II и ближнем окружении Ричарда — например, Меркадье, который сопровождал его повсюду и присутствовал при его кончине? Не было ли здесь идеологического противоречия? Можно было бы, правда, поспорить о необходимости войны, требующей вербовки наемников в случае необходимости. Их распускали по окончании военных действий и на время перемирия, предоставляя им села, где они жили «как паразиты на теле», как хищники, воры, крикуны, преступники и насильники, вызывая страх и единодушное неодобрение. Возможно, это был хороший способ отличать рыцарство от этих бродяг. Во многих случаях, подчиняясь предписаниям Церкви, обеспечивавшей индульгенциями тех, кто поднимет оружие против наемников, рыцари двух лагерей «очищали» страну от их присутствия^27[1094]. Однако это было временно, так как их заново вербовали, как только в этом появлялась необходимость. Но, с другой стороны, ничего не обязывало Ричарда так прямо и публично связываться с Меркадье и его наемниками.

Ко всем этим причинам, как мне кажется, ко всем этим политическим неоспоримым мотивам следует добавить чисто персональный интерес, причину психологического характера, ставшую результатом индивидуального выбора: Ричард пытался быть принятым за идеального рыцаря, так как чувствовал себя рыцарем в душе. Вероятно, он чувствовал себя в своей тарелке среди воинов, пехотинцев и лучников, с которыми он порой смешивался, но еще больше среди рыцарей, где он вырос, разделяя с ними игры и упражнения, их развлечения и сражения, их вкусы и, возможно, их пороки. Хронисты (принадлежащие духовенству, конечно!) упрекали его в этом: еще задолго до того, как стать королем, он износился, утомил себя чрезмерными и преждевременными упражнениями в военном деле^28[1095]. Как Бертран де Борн, он любил войну, красивые удары мечом и копьем, беспощадные атаки под звуки военных криков и звона оружия, в переливе цветов щитов и знамен, развевающихся на ветру. Присоединиться к рыцарям значило больше, чем простой политический расчет, это был естественный выбор. Он не только хотел сойти за одного из них; он был одним из них.

Рыцарство, признавая в нем одного из своих членов, любило его и восхищалось им, а по возвращении питало его славу, воспетую к тому времени в литературе, которой он вдохновлялся и которую, возможно, вдохновлял. Его легенда о короле-рыцаре, основанная на реальных событиях и расширенная его пропагандой, приравнивала его к героям, которых литература его времени чересчур восхваляла. Он в этом смысле не имел себе равных и превосходил во всем своих соперников, смущенных королей и принцев, которые были не такими блестящими рыцарями, как он, по крайней мере, после смерти его брата.

Его кампания на Святой земле, несмотря на относительный провал, требовала повышения его престижа в этой области. Выше уже было показано, как хронисты, в частности Амбруаз (прямой и главный свидетель, но также почти безоговорочный панегирик короля-крестоносца), преобразовали этот полупровал в эпопею, постоянно восторгаясь военными подвигами доблестного короля Англии, ставшего жертвой предательства вероломных союзников. Лицом к лицу с Саладином, считавшимся непобедимым, он описан нам как единственный настоящий защитник христианства, герой веры. Все остальные принцы или покидают его, или предают, используя против него нечестные приемы, абсолютно неприемлемые для рыцарской этики: одни сбегают с поля боя из-за трусости или из-за подлой личной заинтересованности, как Филипп Август или герцог Бургундский. Другие, ценой вранья и клеветы, обвиняют его несправедливо в попытках покушения на жизнь маркграфа Монферратского или даже короля Франции. И именно сарацины, более благородные, чем эти предательские христиане, вынуждены были его оправдывать посредством писем Старика с горы, предводителя сарацинов. Более того, сам король Франции, согласно приведенным хронистами свидетельствам, хотел убить Ричарда^29[1096]. Те же нечестивцы, например герцог Бургундский, осмелились обвинить героя в трусости и сочинить в его честь «плохие песни», на которые Ричард ответил пером и мечом. Наконец, третьи, по наущению французов, и в частности Филиппа де Бове, этого коварного епископа-рыцаря, которого Ричард всегда встречал у себя на пути, собирали о короле Англии всю клевету, разжигая ненависть к нему, до такой степени, что в итоге он попал в сети герцога Бургундского, а потом в тюрьму вероломного императора. Его неблагородное задержание, его оскорбительное тюремное заключение, толкуемое некоторыми хронистами, представителями духовенства, как Божье наказание, многими, в частности в светской и дворянской среде, принималось за аномалию, за оскорбление морали аристократии.

Его престиж усилился на почве порицания и возмущения недостойным поведением его противников. Ричард вскоре предстал как единственный защитник Святой земли, «рыцарь Бога». Не был ли он к тому же и единственным победителем Саладина, чья предварительная репутация, расписанная еще больше Амбруазом, повышала сразу же престиж Ричарда, как рыцаря, превзошедшего его во всем, и этим вызвал его восхищение? Восхваление Саладина способствовало также прославлению короля Англии.

Исторические документы, а также литературные произведения являются тому доказательством. Об этом свидетельствует, например, картина сражения Ричарда с мусульманами на эмалированных плитках в аббатстве Чертей, где изображен король в рыцарских доспехах, атакующий мусульманского всадника, вероятно, самого Саладина; или, например, эпизод мифического сражения из «Le Pas Saladin» середины XIII века, уже упомянутый выше; или же постоянные ссылки, которые дает Людовик Святой по поводу Ричарда во время его крестового похода.

Образ же служит моделью, и Людовик Святой пытается ему подражать. Мы помним, что Ричард не завершил свого паломничества в Иерусалим, хотя договор, заключенный с Саладином, позволял ему это. Он даже, согласно одному арабскому хронисту, попросил султана, чтобы тот запретил вход в Святой город всем, у кого не было пропуска от короля Англии. Его намерение было простым: он опасался, что паломничество заставит забыть тех, кто его совершал, о настоящей цели святой войны — отвоевании Иерусалима:

«Король Англии вел переписку с мусульманским султаном и попросил его запретить франкам посещение церкви, за исключением тех, кто приходил с сопроводительным письмом или сопровождающим от короля; он очень хотел бы, чтобы султан ответил на его вопрос и дал свое согласие. Он это объяснял тем, что те люди, которые вернулись с сожалением о том, что не посетили церковь, оставались склонными к войне и волнению, в то время как те, кто посетил церковь, нашли в своем сердце облегчение и освобождение от груза»^30[1097].

Хотел ли Ричард также сохранить желание в его душе вернуться за море, чтобы продолжить эту войну за Гроб Господень? Однако, если верить Гийому де Нефбургу, он сам не совершил этого паломничества, но отправил за себя Губерта Солсберийского:

[1071] 4 Coggeshall, 57.

[1072] 5 Newburgh, 434.

[1073] 6 Hoveden, IV, 76-77.

[1074] 7 Gesta Henrici, II, 7.

[1075] 8 Hugues d'Orldans (ou Primat?) (с. 1145-46) «Or est venu li moines ad episcopum» // Dobiache-Rojdesvensky O. Les podsies des Goliards. Paris, 1931. P. 115; Contamine P., Delort J., La Ronciere M. de, Rouche M. L’Europe au Moyen Age. T. II: Fin IXe s.-fin XHIe s. Paris, 1969. P. 311, демонстрируют эту традицию, немного смягченную: «Que l'exige la rage de son ddsir lascif / Et sans attendre, un adolescent, fils de chevalier / Qu'il va faire adouber pour ses mdrites / Le branle de ses doigts caressants / Et plus dru qu'un bdlier, il mene sa besogne.»

[1076] 9 Hoveden, III, 216-17. Prestwich J. O. Richard Coeur de Lion: Rex Rellicous, London, 1992, 2.

[1077] 10 Hoveden, II, 46-47; Gesta Henrici, I, 42; Mathieu Paris, II, 293-294, 342-343, 346; Diceto, II, 64.

[1078] 11 См. эту точку зрения, перемешанную с многочисленными разглагольствованиямии замечаниями у Markale J. Le roi Arthur et la socidtd celtique. Paris, 1982 (4e dd.); Markale J. Lancelot et la chevalerie arthurienne. Paris, 1985, в частности P. 44, 76.

[1079] 12 Mathieu Paris, II, 379; Coggeshall, 36.

[1080] 13 Gransden, The Growth of the Glastonbury Traditions and Legends, Journal of English history, 27, 1976, 337-358.

[1081] 14 Gillingham, Some legends, 52.

[1082] 15 Ambroise, v. 976.

[1083] l6 Giraud le Cambrien, de principis instructionne, 173.

[1084] 17 Ambroise, v. 2884.

[1085] 18 Walter Map, De nugis curialum, ed. James, Oxford, 1983.

[1086] 19 Bertrande Born, №13. P. 235. «Mon chant fenis ab dol et ab maltraire», строфа IV. P. 243.

[1087] 20 Ambroise, v. 11231.

[1088] 21 Ambroise, v. 4657.

[1089] 22 Loomis. Richard Coeur de Lion and the Pas Saladin in Medieval Art, 1915, 509-528.

[1090] 23 Der mittelenglische Verscronam uber Richard Lowenherz, red. K. Brunner, Wien, 1913.

[1091] 24 Select Charters and other illustrations of English constitutional history, W. Stubbs, 1881.

[1092] 25 Dubi G. Les trois ordres ou l’imaginaire du feodalisme, Paris, 1978, 352.

[1093] 26 Однако Генрих II отмечен как храбрый рыцарь. См., на пример, Walter Мар, 222.

[1094] 27 В частности, Latran, III, (1179), ср. Les Conciles (Ecumdniques: les decrets. T. II, 1: Nicee 21 Latran V (texte et trad.) / Ed. frangaise sous la dir. de A Duval et al. Paris, 1994, Canon 27. P. 482. О действиях Ричарда против наемников см. Geoffroy de Vigeois, Chronicon, HF 18, 213.

[1095] 28 Newburgh, 306.

[1096] 29 О происхождении этого обвинения в убийстве Конрада, потом Филиппа Августа Ричардом см. Hoveden, III, 181; Newburgh, 458; Coggeshall, 35. О предполагаемом покушения на Ричарда людьми Филиппа Августа в Шиноне см. Hoveden, III, 283.

[1097] 30 Imad ad-Din al-Isfahani, Conquete de la Syrie et de la Palestine par Saladin, trad. Masse, Paris, 1972, 394.