— Вот и я не знаю... Эх, князь, как же быть?! А может, их того?
— Но-но! Ты что?!
— Да нее-е... Я думаю, может, их оставить... забыть где? А?
— На погибель? Смотри: дождь, грязь, холод. Снег уже начинает, а они люди южные, померзнут к чертям! Ладно, посмотрим. Придумаем, может, что-нибудь...
И Вингольд начал раздавать гарем. Женщин оказалось пятьдесят четыре. Вообще-то с самого начала их было 81, девять раз по девять, священное число, как объяснил сведущий в этих делах пленный татарин. Но 27 из них оказались славянки, хунгарки, были даже две немки и две шведки, словом, европейки. Эти сразу же содрали с себя чадру и поехали с войском вольно, как какая захотела. Пятеро остались в Киеве. Шведки, немки, польки и чешки ехали в обозе Ефима как с оказией, решили дальше пробираться на родину. Некоторые собирались через Новогрудок на Русь, а некоторым уже и тут понравилось, и хлопцев себе присмотрели. Так что в гареме остался один Восток.
По новым хозяевам они разошлись покорно и спокойно. А потом началось! Все женщины без исключения оказались тупыми, жадными и неимоверно горластыми. После первой же ночи они начали требовать у новых хозяев еды, питья и подарков.
Им оказались очень по душе западные порядки. Мужчины, которые много ласкали и не били, дарили подарки и не издевались, вообще по сравнению с прежним владыкой были темпераментны, неизобретательны и однообразны. С каждым днем аппетиты женщин разгорались. Они сами учили бедных неразвитых русичей и литвин новым способам наслаждений и требовали за это новых подарков.
Если уставший и одуревший хозяин прогонял ее, женщина возвращалась к Вингольду и требовала подарков от него, а когда он отказывал и пытался вразумить, просила отдать ее на время еще кому-нибудь. У Вингольда не осталось времени ни на что, кроме гарема.
Пока добирались до Луцка, гарем перепробовали не только «бобры», но и многие луцкие, и владимирские даже, хотя шли от «бобров» не близко.
Подводы гаремных красавиц отяжелели от подарков и подношений, сумки воинов изрядно пооблегчились, лица повытянулись, Вингольд же совсем потерял голову и люто затосковал, предвидя встречу с семьей и Офкой.
Дмитрий клял себя последними словами, метался и не находил выхода, даже монах не знал, чего присоветовать. Наконец, вспоминая как-то Юли, Дмитрий вспомнил и ее ордынское прошлое, и у него мелькнула надежда — разве что она поможет! Он обрадовался и выбросил эту заботу из головы.
А вакханалия с гаремом продолжалась, и чем ближе к дому подходило войско, тем больше в нем появлялось вытянутых морд, все больше народу задумывалось: куда же от этих кур деваться?! Во всем полку один Алешка был безоблачно счастлив. Дмитрий вполне серьезно допускал, что он слегка чокнулся, и сочувствовал. Ведь Юли, быть может, больше всего убивала Алешку тем, что была всегда исключительно сама по себе. А эта (как две капли — Юли! А звали ее Айгуль) полностью от него зависела. Он быстро все ей растолковал, переодел, содрал с лица чадру, заставил выполнять обязанности жены днем, а по ночам трудился над ней так усердно, что бедная девочка (ей не исполнилось еще 16-ти) осунулась, подолгу отсыпалась по утрам, жестоко зевала после обеда и сразу же забеременела, так что к концу похода ее уже мучили приступы дурноты.
Дмитрий прекрасно помнил свое расставание с Юли, но ему было интересно, что все-таки думает Алешка, и он спросил его. Тот посмотрел на князя так, словно вспоминал, кто такая эта Юли, а вспомнив, ответил не раздумывая:
— Да она только обрадуется, князь, так что не волнуйся, — помолчал и добавил, — или наоборот...
Дмитрий понял, покраснел и замолчал.
* * *
Итак, в Бобровку вместе с огромной добычей притащился небольшой женский табор. Поселили гарем в старом Бобровом доме и попытались объяснить местные порядки и чем-нибудь занять. Но тщетно.
И начались среди «бобров» невиданные доселе семейные скандалы, обиды, проклятия женщин и угрозы спалить этот чертов вертеп дотла.
Но как Дмитрий и рассчитывал, помогла Юли.
Ее он потребовал к себе сразу же по приезде, едва только поприветствовал встречающих, обнял жену и приласкал детей. Юли встала перед ним как застоявшаяся кобылица: глаза горят, губы дергаются в нервной улыбке, а во всей позе столько нетерпения и огня — малейший знак, и она рванется вперед.
— Юли, слышала, что Алешка твой учудил?
— Слышала, но не видела еще. Неужели так похожа? Может, родственница? — И она раскатилась низким, грудным, поистине дьявольским хохотом. — Господи! Услышал ты наши молитвы. И его, и мои, — подошла к Дмитрию вплотную, тихо дохнула в ухо, — всем легче станет, и ему, и мне, а тебе проще.
— Да как же ты-то?
— О! Теперь у меня железный повод есть при княгине обосноваться. Я ведь при ней помощница? Муж выгнал — я к ней под крыло. Все правильно! Или нельзя? — она искательно, нежно и без страха заглядывает ему в глаза.
— Да можно! Нужно! — Дмитрий резко притиснул ее к себе, укололся о груди и сжал зубы, отодвинул, забоявшись. — Ведьма ты моя!
Юли слепо потянулась к нему, но он приложил палец к губам:
— Тсс!.. Сегодня перед ужином на нашем месте попробуй ждать!..
— Ага!..
Вдруг открылась дверь и вошла Любаня:
— Чего это вы сразу секретничать? — она внимательно посмотрела на Дмитрия. Тот замялся, смешался: