— А как же, — опять за всех отзывается Вингольд, — никак, праздник завтра. Или отменили?
— Нет, не отменили. Митька! Сенька! На стол подавайте. Меду из того бочонка, что за сундуком, всем по кружке — и все! Дальше кто пить захочет — тому квасу! — Любарт усаживается во главе стола, Дмитрий рядом.
— Что?! И мне?! — вдруг как просыпается монах.
— Сенька! Отцу Ипату — жбан! — возвышает голос Любарт.
Застолье весело гудит. На скатерти появляется разная соблазнительная снедь. Уже и кружки наполнены медом. Но никто ни к чему не притрагивается, все чинно сидят и смотрят на Любарта.
— Ну, чего ждете? — недоумевает тот.
— Ждем, что скажешь, — смиренно откликается Вингольд. Меж сидящих опять бежит смешок.
— Ох, хлопцы, — пытается удержать строгое лицо Любарт, — чего скалитесь? Не рано ли?
— А чего грустить? Ты давай рассказывай, а мы посмотрим, плакать нам или того...
— Ладно. Вот командир, он все вам сейчас расскажет.
Дмитрий встает, берет кружку и тихонько пристукивает ею о стол. Улыбки сбегают с лиц, наступает тишина.
— Нового не скажу ничего. Все, как обговаривали раньше. Отец Ипат и вы — Антон, Петрас. Когда встанете на места, посмотрите: если татары окажутся близко, в пределах досягаемости, сразу начинайте бить, когда пойдут — не ждите! Ясно?
— Ясно, — отвечают Петрас и Антон, а монах, он один позволил себе лизнуть из жбана и уже набил рот, бормочет — не разобрать:
— Они фэва вы фыфко фали, а фыфхе мы их фуфули, ык фук офхехут фафхе.
— Прожуй, святой отец, мать твою ети! — возмущается Любарт.
Монах делает мощнейший глоток, потом глоток из жбана и повторяет внятно:
— Ффох! Я говорю: они вчера бы близко встали, а нынче мы их пугнули, вдруг дальше отъедут.
— Кто их знает... Может, не прочухали до конца? Да и шутка ли — обычаи и правила по ходу враз менять. Ладно, увидим на месте. Если же не достанете сразу, смотрите в оба, как пойдут. Подойдут на выстрел — сразу бейте, не мешкайте, никого не ждите, не подпускайте — бейте! И тут уж дай вам Бог! Чем чаще, тем лучше, если без суеты и не сослепу, конечно, тем больше шансов самим уцелеть. Ближе полусотни сажен не подпускайте! Подойдут ближе — уходите за прикрытие! Это приказ! Никакой самодеятельности! И не смейте мне в удальцов играть — башки поотрываю! Щиты на спину — и назад! Да, отец Ипат!
— Ффох! Ась?!
— Твое место на левом фланге, за прикрытием.
— Еще чего! Яй ще никогда ни от кого первым не бегал!
— Во-во, начинается. Ты не бегай. Ты шагом. Через прикрытие продерись, не застрянь. А то если со всеми пойдешь, пузом своим все проходы перегородишь и оставишь стрелков татарам на съедение.
Полковники фыркают. Кто в кулак, кто отворачивается, боясь обидеть почтенного человека, но монах не собирается ни обижаться, ни терпеть, ревет:
— Цыц, жеребцы! Я вам не мальчишка ледащий! И не воевода, которому стройность нужна — верхом скакать да воев гонять. Я Божий человек! И чего смешного нашли вы в чреве моем благообразном, — он любовно оглаживает брюхо, — богоугодном — не понимаю.
Полковники давятся и утирают слезы.
— А прятаться я все одно не буду!
— Ага! Еще арбалет на спину повесь... — кивает Дмитрий, — потом снимать как станешь, интересно...
Новый взрыв веселья за столом.
— Плевал я на ваши цацки! А вот мечом завтра помахаю! И никто мне не запретит! Я, может, всю жизнь ждал — вот этим вот, — он занес над головой свой кулачище, — да по татарской морде! (многие представили и содрогнулись). А ты?!..
— К Господу взоры обрати, вояка! Впрочем, хватит трепаться, это приказ.