А за ними, занимая все пространство между сторонами этого угла, — лучники.
Дмитрий быстро посчитал: тысячи полторы — не слабо! Куда ты дергался со своей сотней?..
Эта «свинья» могла так стоять сколь угодно долго (чувствовалось, что они не боятся, а провоцируют удар), но могла и вперед двинуться.
«Вот вам и немцы! Вот и тупорылые! Пустячок, а попробуй. Схватишься со «свиньей», а они тебя с флангов!.. Или они всегда так?»
— Дед! Они что, всегда так строятся?
— Да нет. Так я еще не встречал.
— Как же быть?
— Как... У нас командир есть! Скажет, мать его...
Дмитрий с дедом и монахом стояли в центре, позади своих арбалетчиков, которые, в свою очередь, выстроились (на конях, парами) позади пешцев Кейстутова полка.
Дмитрий хорошо видел стоявших сзади справа, на пригорочке Олгерда, Кейстута, Патрикия и всю их свиту. Олгерд с Кейстутом о чем-то долго оживленно говорили. Наконец Кейстут с помощниками поскакал вперед, в проход между пешцами и конницей.
— Ну, кажись, договорились, — проворчал Бобер.
Кейстут, оставив подручников в проходе, один выехал перед фронтом, начал говорить. О подлости и зверствах рыцарей. Об их вероломстве. Об обидах литовских. О мужестве, силе и стойкости своих воинов. Словом — речь! Речь перед боем.
— Без этого нельзя, — как оправдываясь, пробормотал монах.
— Нельзя-то нельзя, — заскрипел Бобер, — но ведь и уметь надо.
Судя по доносившимся словам и тону, Кейстут умел не очень. Так решил Дмитрий. Еще слышно было скверно — далеко. Только проклятья в адрес рыцарей получались хорошо — крепко, смачно. Но воины, кажется, считали не как Дмитрий. Когда Кейстут закончил, они так взревели, что под ним и его соседями забеспокоились кони.
— Ну, если так, то только вперед, — такого чувства иронии Дмитрий еще никогда не испытывал. С какой издевкой смотрел он сейчас на дядю, и что им руководило — Бог знает!
Бог знает! — но в это время он как-то, может, еще не очень ясно, но осознал, взвешивая на одних весах и мечи, и стрелы, и слова, — да! Слова, как стрелы, и мечи, как слова, — какую страшную игрушку приручил он в этой ужасной игре, где ставкой были сотни и тысячи человеческих жизней, как уверенно сможет (а сможет? Но что сможет, он ни капли почему-то не сомневался!) распорядиться, расчесть, размыслить (вот как с арбалетчиками хотя бы!) и побеждать, побеждать!.. Не то, что этот старый крикун, слепо ненавидящий немцев.
Надо только позволить ему. И как бы Господь надоумил кого-нибудь, хотя бы Олгерда, чтобы позволил, разрешил, не мешал... Именно ему, Дмитрию! Но Олгерд не догадывался. Откуда?! Да и зачем ему?! Может, он так же считал в отношении себя?..
Пешцы Кейстута (точнее, это были все пешцы, Олгердовых четыре тысячи присоединили к Кейстутовым и поставили на левый фланг) пошли вперед и, как только оказались в пределах досягаемости, были осыпаны немецкими стрелами. Несколько человек упали. Остановились, покинули строй раненые.
Дмитрий двинул своих арбалетчиков за пешцами вплотную. Они тоже начали стрелять. Но было видно: с фронта очень много стрел попадало пока в щиты. А что там, за щитами?
А оттуда все порхали и порхали стрелы, и у Кейстута все падали да вываливались из строя люди.
«Быстрей же!! Быстрее!!!» — мысленно умолял Дмитрий. Кейстут очень постарался, чтобы быстрее проскочить это проклятое расстояние до «свиньи». Но когда уже подступились схватиться, немцы (и это Дмитрий хорошо увидел и даже цокнул языком: ах, молодцы, сволочи!) сделали четкий маневр: первые две шеренги упали на колено, вовсе скрывшись за щитами и далеко выставив вперед тяжелые копья, следующие пододвинулись, опустив свои копья на плечи передних, а задние положили копья на плече впереди стоящих.
Получилась стена щитов, ощетинившаяся лесом копий, без единого просвета, без единой дырочки. А из-за стены, хоть не густо, но и не редко, а размеренно, методично летели стрелы.
Из первых рядов литвин самые отчаянные сунулись рубить копья. Но все быстро убедились, что дело это бесполезное, да просто гибельное. Их отшвыривали, кололи, заманивали поближе, убирая копья, потом били в несколько рук. С полсотни смельчаков упали, прежде чем полковники закричали не соваться.
Строй остановился. Дмитриевы арбалетчики не пытались пробить эту стену из щитов, они били дальше, за нее, и, наверное, попадали, но результаты не были видны, и потому ни уверенности, ни настроения это не прибавляло.
С левого фланга, куда на прикрытие увел три сотни сам Бобер, прискакал отрок:
— Князь, конные двинулись! Бобер просил быть настороже.
— Хорошо. Но если туго станет, пусть пришлет кого, я отсюда не услежу. Правый фланг пешцев прикрывал с тремя сотнями Вингольд, а Дмитрий с четырьмя сотнями оставался пока в центре, за арбалетчиками.
Справа от пешцев стояла вся конница Кейстута — 7 тысяч всадников, а позади нее, саженях в ста, отряд Патрикия, 2 тысяч сабель.
«Интересно, как поведет себя «свинья», когда ихняя конница ударит? — думал Дмитрий, — ведь по идее она должна пойти вперед. Тогда и у Кейстута шанс появится».