Женись обязательно! Повезет — будешь исключением. Не повезет — станешь философом!
Сократ
Конечно, было интересно. То есть если задуматься, то безумно интересно. К тебе привезут человека, с которым ты должен прожить всю жизнь. Это ведь только сказать! Всю жизнь! И ладно бы — сам выбирал... А то ведь суют и не спрашивают.
Дмитрий как-то все отодвигал, отодвигал от себя эти щекотливые размышления, надеясь на потом. Решит как-нибудь потом. Ну, не в том смысле: принимать или не принимать. Нет, принимать приходилось безоговорочно, а вот как к этому относиться, как себя повести?
Но когда уже сказали: все! едут! везут! — тут уж некуда стало отодвигать.
А чтобы как-то поразмышлять, посоветоваться, поделиться, что ли-с кем?!
Алешка с его дикой, неестественной и совершенно святой любовью? Не поймет ни черта!
С дедом? Неловко...
С монахом? Дмитрий хотя и помнил тот первый, и единственный при нем, порыв с пьяной слезой, но ведь это было об утрате, о том, что сам он создал, а у него отняли. А так... Насмешливое слово монаха часто казалось ему ковшом воды за шиворот.
Другого же никого... Отец? Тот был далеко, да и не хотел он говорить об этом с отцом. С самого того момента, когда Юли упала на него, бросив отца, Дмитрий стал не то чтобы презирать, но как-то сочувственно, что ли, к нему относиться.
Может сама Юли? Злая, добрая, непосредственная до удивления и хитрая до оторопи, преданная как собака, и своенравная как кошка? Нет... Разве что насчет «этого» что посоветует. Да я уж теперь и сам понимаю, как несмышленую девочку спервоначалу не напугать... Да это все семечки! А вот человек... Именно этот! И на всю жизнь. И ты тут ни при чем! Чудно! Несправедливо!
«Нет. теперь разве что монах, да и тот... Ну и ничего! Если лучше не будет, то и хуже — тоже. Уж больно тоскливо — даже не ожидал. Ведь не завтра, так послезавтра или через неделю, но обязательно, и никуда не денешься... Никуда! Как это Гаврюха сказал? Жениться — это как помирать — обязательно! И все же — такая тоска...»
И Дмитрий идет к монаху. У того на столе стоит кувшин меду и лежат аккуратно, не как всегда, рукописи: отдельно латинские, отдельно русские. А монах сидит и плачет.
— Ты чего, отче?! Таким я тебя еще не заставал.
— А, Митя! Сядь, милый, сядь со мной и попечалься! И порадуйся! И поплачь! И выпей! И послушай...
«Ну, набрался! Тут уж не до меня... Хотя, впрочем...»
— И вдумайся! И не говори мне ничего! Не перечь!
— Да не перечу я!
— Цыц!
— Да я слова еще не сказал!
— Вот и молчи!
— Молчу. — Дмитрий силится сделать серьезное лицо.
— Молчи. Видишь?
— Ну, вижу! Я их уж лет десять вижу! И что?
— Все! Больше не увидишь!
— А что такое?
— Закончен труд сей великий!
— Так чего ж ты плачешь? Радоваться надо! Торжествовать! Пить за успех! А ты? Давай, я деда позову. Он поймет, оценит, порадуется. Он же знает!
— Нет! Что ты! Выпить за успех — оно, конечно... — монах наполняет кружку, ищет глазами, но кружка одна, он машет рукой, — а, ладно, давай по очереди! Сперва ты, потом я.
Дмитрий берет, заглядывает, передергивает плечами и начинает искать, как бы увильнуть: