…Стоял неподалеку от Царицына невелик городок-острожек Камышин. Он сдался Разину без долгих уговоров, за что воевода его Юфим Панов, безразлично одобренный жителями, не был казнен. Вместе с московскими стрельцами его посадили гребцом на струг. Конечно, он разного наслушался и наглотался в долгом пути от Царицына до Симбирска, однако вел себя не нагло, на заушания не нарывался. Греб.
И думал. Пробовал судить себя. Он не мог защищать Камышин — не с кем. Мог только броситься на сабли. Немногие способны на бессмысленно красивые поступки, и слава богу. Юфим приберегал себя для другого. Он даже с некоторой скаредностью прикапливал насмешки и помыкания ярыжек, наглядно убеждавшихся, как первые становятся последними.
Пленные стрельцы назначили его артельным кашеваром, чтобы Юфима не гоняли на черные работы. Они-то видели, как он ссыхается от унижений и бесконечного махания веслом. Можно представить, что он сказал им, когда они явились под усиленной охраной с земляных работ:
— Вы же, робяты, воинские люди по прибору! А с мужиками землю возите. Против своих же братьев.
— Мы и не возим…
— А станут вас судить? У них, воров, один закон — в воду.
Урчала каша в котле на тридцать человек. Стрельцы угрюмо мыслили, не последняя ли это каша в жизни. Охрана из астраханских стрельцов и казаков — пять человек с пищалями и саблями — расположилась на соседнем бугорке, пожевывая вяленую рыбку. Волга была тиха, пуста, еще не пойманная рыба ушла на глубину — кормиться или просто полежать у дна. Не думала про сети, а их уже готовили… Пятидесятник прихватил котел боевой рукавицей, поставил на песок и крикнул казаку:
— Отведай нашей каши!
От рыбы было солоно во рту. Казак подумал и подошел. За ним — товарищ. Три астраханских стрельца смотрели недоверчиво, но день был так обычен, тепел, а Волга — широка, и ниже по течению маячил сторожевой казацкий струг… Астраханцев давно уже раздражала необходимость охранять гребцов. Куда они сбегут? И очень хотелось каши.
Старшой казак от удара деревянной мешалкой свалился разбитым лбом в костер. Ожог на мгновение привел его в себя, сильная становая жила в нем сработала, и он отполз к воде, окончательно теряя сознание. Его не добивали, потратив злобу на остальных. Между становищем стрельцов и полуопустевшим табором на старом городище (многие переселились на посад и в Свияжскую слободу) был перегиб овражного склона, поросший кустарником. Укрываясь за ним, пленные стрельцы вышли на водораздел, спустились в долину Свияги и пересекли ее по тутовым садам, протянувшимся версты на три. Дальше, на запад, пошла волнистая степь с перелесками, потом — дубовые леса в низинах…
Разину доложили о побеге пленных, явив единственного уцелевшего старшого казака. Степан Тимофеевич так ему сказал:
— Настичь. Коли упустишь, я тебя и на Москве найду.
Кроме виноватого старшого, никто не рисковал соваться к атаману. Никто не понимал, что взбеленило его, неужто потеря тридцати гребцов? Не стоило из-за них рвать сердце… А у Степана Тимофеевича оно именно рвалось и разбухало от избытка крови, он только бешеной ходьбой по берегу смирял себя. Потом остановился, бессмысленными глазами загляделся в воду.
Не гребцы ему были дороги, а звание: московские стрельцы. Он не шутил и не обманывал себя и казаков, когда сказал в Царицыне: «Если московские стрельцы потянут с нами заодно, сим победим. А не потянут…» Вот — не потянули. Бежали, как от чумных. И те, при Милославском, сидят в кремле, стреляют без промаха. Не только не потянули, а жизни готовы положить, абы не соединиться с казаками, Побег московских стрельцов показывал, какая часть боярских войск, какая сила не поддержит Разина. Он их хотел приговорить за ослушание. К чему они приговорили его и войско?
Если бы Разин в ту минуту дал волю своему воображению и прозорливости, он, может быть, велел бы сталкивать в воду струги… Нет, поздно. Слишком много людей вовлек он в эту войну. Они не захотят остановиться на полпути к свободе.
— Когда достану их, — спросил старшой, — тебе доставить, батько?
Разин приподнял и опустил сжатые кулаки!
— Срубить на месте!
Стрельцов с Пановым догнали возле Корсуня и, окружив, свершили по слову атамана.
5
По пути от Казани к Нижнему Новгороду на правом берегу Волги стоит Козьмодемьянск. Южнее — городки Курмыш и Ядрин. На них лежала оборона подступов к Нижегородскому и Арзамасскому уездам, где собиралось и разворачивалось войско Долгорукова. Козьмодемьянск считался самой надежной крепостью.
Воеводу Ивана Побединского посадские и прежде не любили, а после того, как он начал крушить «дворы и лавки у многих человек, очищая стены, отломал и на том месте выкопал ров», они его возненавидели.
Козьмодемьянцы понимали умом, что воевода делает именно то, что нужно. Заделал стену, выкопал потайной ход из города и новые колодцы на случай осады. Размахнувшись, он, правда, разломал временно опустевшие дома, утверждая, что их хозяева бежали к Разину. Куда они ушли, он знать не мог, а просто ему понадобилось дерево. Что ж, время безжалостное и несправедливое: война! Все это посадские и понимали и не желали понимать. Не в Побединском была загвоздка. Сознание бесправия, тоскливая ненависть к людям, забравшим власть, уверенность в несправедливости их власти — все вылезло разом и излилось на воеводу Побединского. А он еще затеял ставить людей на стену — ночью и днем высматривать приход воров.
От караульного безделья, когда ты дурью на стене маешься, а неотложные дела стоят, пошли опасные беседы: станут-де к городу приступать воровские казаки, пущай Ивашка Побединский с ними воюет. А то его подьячий Богданов горазд на нас перышком махать, помаши-ка саблей. Нам для чего их защищать, кровососущих?
Иван Шуст тоже, случалось, назначался в сторожа. Однажды утром они со стрельцом Митей Холелевым достаивали срок, усталыми глазами любуясь привычным, но неизбывно радостным восходом солнца. Светило еще не поднялось над золотистым лесом с кровавыми проранами рябин и кленов, но небо уже уверенно горело, трепетало… Мимо вели тюремных сидельцев на торг за ранней милостыней.
— Илья! — обрадовался Шуст. — Возьми калач, мы ночью не доели.
Илья Пономарев сердито глянул на обломанный, схваченный сухостью калач, руки не протянул. Тюремный сторож был знакомцем Холелева, зацепился языком. Пережевав обиду, как сухую корку, Илья вполголоса сказал:
— Южные птахи в шестидесяти верстах.
— Из острога вам виднее.
— Вкинули к нам одного из Курмыша. От тех… Нарочно в руки дался, тюрьму проведать. Сказал: послан-де от донского атамана Максима Осипова Иван Сорока. Как станут приступать к Козьмодемьянску, посадские отворили бы ворота. А не то…