Ни государь, ни думные бояре, ни приказные не помышляли об иных мерах борьбы с Разиным, кроме военных. После прежних бунтов возмущенный народ пытались успокоить хоть малыми послаблениями — снижением налога, отменой медных денег… На этот раз даже московских посадских не увещевали, не задабривали, наоборот — будто нарочно обозлили, введя налог «на вспоможение ратным людям». Посадские озлились, но уплатили.
И на увещевание патриарха надежды было мало: по телу русской церкви прошли трещины, сторонники старой веры, опального Никона и вновь рукоположенного Иоасафа так враждовали, что прежнего уважения к священникам у паствы не осталось.
Усилия приказов — Разрядного, Казанского и Тайного — сосредоточились на подготовке армии, то есть на сборе людей, оружия и денег.
Все это было у государства в изобилии: многие годы оно росло и усиливалось, питаясь соками великой страны, ужесточая способы управления ею и отделяя верных служилых людей от остального населения. Казна с разумной щедростью отпускала им жалованье, но и работы требовала. Отдельный служилый, вроде губного старосты или воеводы отдаленного городка, мог допустить и глупость, и растерянность, но связанные вместе, под присмотром приказов, они работали согласно и чаще всего умно.
На обеспечение армии оружием и боевыми стругами работали железные заводы и нижегородские «деловые дворы» — верфи. Рядовые рейтарских и солдатских полков получали задержанное жалованье. И хлебом войско Долгорукова снабжали нижегородские и арзамасские помещики — в счет будущих платежей или за деньги, в достаточном количестве отпущенные воеводе. Однако боеспособность армии зависела, как показала многолетняя война, от выучки и служебной ревности начальных людей — от самых младших до воевод. Их-то — дворян, детей боярских — явилось к середине сентября в полки не больше половины.
Теперь главной заботой приказов было собрать их всех и заставить воевать.
Рассылка «выбойщиков» по имениям дала немного. Выбойщики хватали крепостных крестьян, держали их в земских избах, пока помещик не покидал своего убежища. Кроме того, на конец сентября царь назначил смотр, вновь приказав «послать еще выбойщиков, а с ними великого государя грамоты короткие и прикрепить с великим страхом, чтобы ратные люди шли в полки неоплошно». Но у приказных дьяков был лучший, вернейший способ взбодрить ленивое дворянство.
Одним из главных законов в русском государстве было наследственное право дворян на землю и прикрепленных к ней крестьян. За него они готовы были и драться, и «кровью обагриться», как было принято восклицать на смотрах по иному поводу… Все они понимали, что Разин замахнулся именно на это право, но, видно, одного общего понимания было мало. Тогда им пригрозили отнятием имений. Мера эта была принята решительно и быстро.
Двадцать пятого сентября князь Долгоруков отправил в Москву одну из первых жалоб на «нетчиков», а уже двадцать седьмого из Казанского приказа вышла грамота «всем людям московских чинов и городовым дворянам и детям боярским», в которой было указано: «А буде кто из вас… в полк к боярину нашему и воеводам тотчас не поедут и учнут жить в домех своих по-прежнему или дорогою учнут итти мешкотно… у тех у всех поместья и вотчины будут взяты на нас, великого государя, и отданы в раздачу безповоротно челобитчикам, тем, которые ныне на нашу службу придут рано». Той же грамотой вводилась, подтверждалась смертная казнь за бегство из полков: пришел — воюй!
Уже второго октября свидетель видел — «ратные люди во многих местах едут к Арзамасу». С начала октября князь Долгоруков и иные воеводы развернули боевые действия.
Крестьянская война огненным палом расползалась по стране. Сильные полки собрались не только в Арзамасе, но и в Казани, и в Тамбове. Если бы Долгоруков был один, он и впрямь мог увязнуть на лесистых просторах волжского правобережья, как не сумел он дойти до Алатыря. Казанский приказ направил против Разина почти всю армию, и уж во всяком случае — не худшие полки.
В Москве, однако, продолжали зорко следить за тем, что происходит, не слишком доверяя ни жалобам, ни бодрым отпискам воевод. Царь требовал от Долгорукова правдивых донесений о военных действиях, «потому что он, боярин и воевода, и сам ведает, как от прилагательных вестей многой плевел бывает». Присмотр даже за такими людьми был жесткий.
В самой Москве, уже дважды бунтовавшей за время царствования Алексея Михайловича, стояла опасливая тишина. Для ее поддержания были приняты меры: в город собралось множество служилых, был проведен блестящий и устрашающий военный смотр, казнено несколько казаков, нарочно привезенных с места боевых действий. Из прежних донесений царь и бояре знали, что Разин еще в Царицыне надеялся на черный московский люд. Пока эти его надежды не сбывались.
3
Товарищ князя Долгорукова Федор Иванович Леонтьев был послан с небольшим отрядом разведать путь к Алатырю, где всему войску надлежало стоять по «Наказной памяти» Разрядного приказа. Сам Долгоруков еще не добрался до Арзамаса: полки сбирались тяжело, дворяне поднимались неохотно, сыщики-выбивальщики рыскали за ними по имениям, как за татями.
Леонтьев шел по неспокойной, словно чужой, стране на ощупь. Обозами стоял с великим бережением вдали от сел, почасту слал разведчиков, хранил свои намерения в тайне. В селах и деревнях было как будто мирно, однако люди встречали его с опаской и даже ожидали казни. «За что казнить-то вас?» — изумлялся Федор Иванович. «Хто тебя знает, милостивец наш», — лицемерили мужики.
Однажды ночью в глухом Чуварлейском бору ему пришли на ум землепроходцы — Хабаров на Амуре, Федот Попов, с Семеном Дежневым обогнувший Большой Каменный нос на краю земли… Вот так же шли они среди чужих народов, запугивая и задабривая их, только им было необидно. Леонтьев ненавидел пришлых казаков за то, что в мирную крестьянскую страну они принесли опасные мечты о воле. Если бы мужики, считал Леонтьев, трудились добросовестно, они могли небедно жить и в крепостном состоянии, как лысковцы.
Утром он пересек реку Алатырь по перевозу, не заметив, что сотни две мордовских мужиков укрылись в лесу неподалеку. Они не решились напасть на полусотню дворян, навыкших служить в разведочных отрядах.
В городе он застал великую тревогу и свару между проезжими дворянами и воеводой Акинфием Бутурлиным. Тот знал уже об атамане Осипове и требовал, чтобы дворяне помогли ему отбить Алатырь от воров. Проезжие отвечали:
— Мы по указу должны сходиться к Симбирску, нас там не пироги ждут, а сам Стенька Разин с великой силой. На смерть грядем! Што нам с тобой в осаде сидеть? Нас имений лишат за нетство.
Третий вечер они шумели возле Приказной избы. Вспоминали свои брошенные на произвол воров имения в Саранском и Алаторском уездах, завидовали северным помещикам. Леонтьева встретили как родного, надеясь на понимание. Он же проникновенно заявил:
— Братие, господа дворяне и дети боярские! Алатырь нам сдавать нельзя! Я бы и сам остался тут, да воевода Юрий Алексеич моих вестей ждет. Не уходите!
— В Синбирску воевода Милославский сидит же в городе без помочи, — возразил осведомленный дворянин. — Нет, мы пойдем, куда указано!
Леонтьев молча, раздраженно рассматривал толпу перед крыльцом. Вот оно, воинство черты, уездная боевая мелкота: молью побитые, не на одной войне бывавшие ферязи и кафтаны, шапки на вате с кольчужными завесками-мисюрками, пестрота скудости. Лица грубы, привычно недовольны, в очах — не убежденность в правом деле, а страх потерять имение, промахнуться в службе. В худых, костистых телах дремлет, однако, сила. Усы и бороды скрывают непривычные к речам губы, просвечивающие здоровой темно-красной кровушкой. Ах, русские дворяне — на деревенских дармовых хлебах, оброчном мясе и неснятом молоке выкормленные рабами! Пред вашей силой никто не устоит.
Утром они уходили из Алатыря с отрядом Леонтьева. Лишь восемнадцать — двадцать человек в последнюю минуту усовестились несчастных глаз Бутурлина. Тот стоял у ворот, не пряча слез. Дворяне отворачивали лица от обреченного воеводы.
Но вот уже и лиц не надо отворачивать. Одни тугие заросшие шеи, прикрытые железными шапками, видит воевода. Он крикнул:
— Попомните Алатырь, когда свои же мужики станут сечь вас!
Потом поднялся на угловую башню, откуда видны были обе долины Суры и Алатыря. Над широкой Сурой стена шла по крутому, коренному склону с замусоренными овражками. Склон долины узкого Алатыря был долгим и пологим, застроен посадскими домами, складами, распахан огородцами. Дворяне уже перебрались на другую сторону, миновали заросший кустарником луг и помаленьку скрывались в сосновом бору. Поднявшееся солнце било по железным шапкам, но они едва светились в ответ, словно железу было стыдно.
4
Разин тоскливо прислушивался к звону кузнечных молотов. В ударах слышалась нескончаемость затеянной работы. Сколько бердышей и рогатин должны наделать свияжские умельцы, чтобы досталось всем? Дело свободы надобно вершить ко времени: промедлишь, уже и люди, и страна — не те, рабство проникло в кровь.