Их возрастающий — от ближних к дальним — рев был неумолим и дик. И жутко, и жалко стало смотреть на офицеров.
Разин понимал, что расправа над всеми офицерами сыграет на руку его врагам. Но сделать было ничего нельзя — стрельцы, годами терпевшие жестокость немецких полковников, требовали справедливого возмездия.
— Вели срубить!
Вот так: вели, бери на себя общий грех. Потом о тебе скажут — зверь! Он резко возвысил голос:
— Молодцы! — Так обращались к казакам. Лица стрельцов обмякли. — Челом вам бью!
Нет, снова помрачнели и насторожились. Что, если он попросит помиловать хотя десяток офицеров? Он не попросит. Преданность тысяч переметнувшихся к нему солдат дороже.
— Молодцы! По моему, вашего атамана, челобитью помилуйте воеводу Семена Иваныча! Никого более.
В молчании было слышно поскрипывание камешков под сапогами офицеров. Казалось, их мотает общая лихоманка. Чей-то некрепкий, похожий на детский голос вознесся над толпой:
— Князя Семена Иваныча одобрить!
Нехотя закричали остальные:
— Одобрить князя! Милуем!
И тут же чей-то непримиримый крик впилился в добрый гул:
— А прочих всех — срубить!
Разин махнул рукой и выехал из круга.
Солдаты и стрельцы задвигались, засуетились деловито, Петел с Панком значительно покрикивали и метались по толпе. Скоро от башни к берегу протянулись две шеренги. Люди стояли лицом друг к другу, будто изготовившись для веселой игры. Стрелец Иван Ветчина — тяжелый и сырой мужик с маленькими унылыми глазами, но удивительно проворный, рукодельный — выволок связанного полковника Беема и разрезал на нем веревки. Резал бережно, не задевая тела. Потом толкнул его в проход между шеренгами.
Полковник покачнулся и остановился. Последний путь его полого падал от башни к берегу, был очень длинен и извилист. Полковник мутно видел лица и кафтаны, а резко видел одно железо — криво отточенные лезвия бердышей, уплощенные клювы чеканов, жала сабель. Все его тело судорожно противилось врезанию этого железа в кожу и теплую чувствительную плоть. Будь его воля, он так бы и стоял до ночи в тоске и ожидании, только бы его не трогали подольше. Но ближний солдат поднял грубо сточенный боевой топор, и полковника в ужасе пронесло на несколько шагов по склону. Здесь его в первый раз ударили бердышом — неуверенно, вскользь.
Он заторопился, будто надеялся пробежать шеренгу раньше, чем его убьют. Вот он упал. Солдаты в помрачении ненависти рубили бесчувственное тело.
Иван Ветчина так же бережно разрезал веревки на локтях подполковника Вундрума.
Разин не видел убиваемых, а вглядывался в толпу живых. Он подозвал Максима Осипова:
— Вишь, давешний молодой пушкарь? Что за солдат возле него трется?
— Верно, слуга. Жалеет напоследок.
— Ах, как нам пушкари нужны! Нам города брать, Максим!
— Пойду.
Осипов догадался, что атаман не хочет явно вступаться за офицера-пушкаря, раз уж он утвердил решение круга. Он слез с коня и направился к башне.
Фабрициус в ужасе отворачивался от просвета между шеренгами, высчитывая свою очередь. Единственный жалостливый взгляд ординарца и притягивал его, и увеличивал тоску. Ординарец зачем-то кивал ему, подмаргивал, грубо и простодушно пытаясь утешить обреченного. Но сердце Фабрициуса было стиснуто и закрыто для утешения, оно готово было развалиться, как мороженое яблоко, от одного прикосновения Ивана Ветчины.
Осипов подошел к солдату-ординарцу.
— По-тихому… уводи его.
Тот соображал быстро. Воспользовавшись одной из тех минут, когда солдаты, небрежно охранявшие связанных офицеров, завороженно наблюдали, как человек уходил в смерть — каждый новый уходил торопливей и обреченней, — он поволок Фабрициуса за связанные руки.
Иван Ветчина мгновенно заметил непорядок:
— Стой, волчий потрох! Ты куда его?