Солнце било старого мурзу в темя. Казачье войско туго захлестывало улус. Первые женщины и дети уже извивались по-кошачьи перед копытами коней, и их хватали, тащили в седла, но чем ближе к середине улуса, тем гуще оказывалась визжащая толпа, и можно было только гнать ее, подобно стаду. Казаки спешили взять ясырь.
Их жадностью воспользовались конные ногайцы. Ударив в слабое звено цепи, они прорвали ее, вылетели казакам в спину, стали расстреливать их из луков и немногих пищалей. Казаки заметались между улусом и неожиданным скоплением вооруженных едисан, их численное превосходство потеряло смысл. Прошло не меньше получаса, прежде чем Разин сумел собрать несколько сотен для ответного удара. Едисаны дрались отчаянно и безнадежно, самые молодые бросались на сабли и кинжалы, грызя железо, как завещали деды. А не желавшие погибнуть поодиночке утекали в степь, в сторону ослепительного, клонившегося за курганы солнца, чтобы по ним трудней было стрелять.
Ясырь был взят: шесть тысяч человек, по донесениям воевод. Особый отряд сопровождал на Дон «полон татар и татарчонков и баб татарских и девок». Конские табуны, стада овец казаки погнали к Волге. В корыто новорожденной войны кинули первый корм.
3
В Царицыне сложилось странное и праздничное положение: посадские в осаде звали казаков в гости, те проникали в город через неведомые лазы и возвращались сытые, хмельные. Ворота оставались на запоре, ключ угревался на груди Тургенева.
Они с племянником объезжали улицы, меняли стражу у ворот и запирались в башне. Там был у них запас еды, свинца и зелья. Из башни хорошо просматривался табор казаков, его ленивая хозяйственная жизнь. Казаки развлекались рыбной ловлей, объезжали угнанных у едисан коней, мастерили на походных кузнях наконечники для рогатин.
Под вечер праздничного дня Степану Тимофеевичу принесли из города подарок — бочонок жженого вина. Под жаренного на костре барашка бочонок выпили. Разину подали топор на длинной рукояти. Он вышел из шатра в одной рубахе — алая вышивка по белому, глянул на солнышко. Настало время великих дел. Разин пошел к воротам города.
Казаки, поднимаясь с теплой травки и вылезая из шатров, пошли за ним. Толпа их, наполовину безоружная, росла и весело базарила. Алые и лазоревые свитки и рубахи, кафтаны и жупаны густо-мясного, синего и фиолетового цвета ярко смотрелись с городских стен. Впервые, может быть, в истории России при виде неприятеля, идущего на приступ, у горожан не зябли души. Их лица, высовываясь из-за настенных щитков и ограждений, обмякали. Они были так захвачены зрелищем, что ни один не догадался обезоружить стражу у ворот.
Пришлось Степану Тимофеевичу своими ручками вогнать топор в дубовый брус. Три стража по другую сторону ворот вздрагивали от каждого удара. Они бы отперли, да не было ключа. Наконец сын боярский Иван Кузьмин поддел замок железным шкворнем и вырвал петли с мясом. Разин вошел в Царицын.
На главной улице его с крестом и чашей святой воды встречал отец Андрей, священник градской церкви. Степан, благословясь, не по-уставному обильно глотнул водицы. Священник позвал Степана Тимофеевича с есаулами обедать.
Из башни одиноко и нелепо ударил выстрел. Тимофей Васильевич Тургенев решился умереть. В башне с ним было несколько стрельцов, недавно присланных из Москвы. Племянник тоже посовестился показаться малодушным, хотя и не был убежден в разумности поступков воеводы. «Стенька, конечно, душегубец, — сказал он за обедом. — Только, я чаю, на Москве в приказах таких-то больше…» Тимофей Васильевич едва не вылил ему на голову братину с медом.
Пока казаки угощались у посадских, в башне молились истово и горько. Ожидание гибели посреди праздничного города было и дико, и обидно. Чего нельзя отнять у русских воевод, так это жертвенной готовности погибнуть. Всем, начиная с Тургенева и астраханца Прозоровского, Разин нес неминуемую гибель, но ни один не бросил город. Бестрепетно ждал «чаши», не умоляя государя об избавлении от нее. Бестрепетные люди, воеводы поволжских городов.
Казаки пошли на приступ башни. Сперва они дурашливо хватались за гладкие дубовые венцы, цеплялись ловцами за трещины. Кричали: «Выходи, побьемся!» Тургенев молчал-молчал, да и велел ударить изо всех стволов. Стрельцы были не дураки, метили поверх голов. Но гром и дым всерьез разозлили казаков, они приволокли бревно. Вышибли дверь, по узкой лесенке побежали на верхний ярус. На каждом повороте в глаза сверкало окошко или щель для затинной пищали. Сквозь них виднелась луговая сторона Волги, в закатном свете кровянела вода. Разин толкался, пролезал вперед.
Московские стрельцы примолкли.
На верхнем ярусе кроме площадок для стрелков были отделены каморы с низкими дверками. Разин ногой отвалил первую дверь. Посреди горенки стоял поставец с корчажками и штофами. Рядом маялся здоровый белокурый парень в золотистой ферязи — не из простых. Разину нравились такие крепкие, бесхитростного вида люди с затаенной усмешкой под усами. Он догадался, что перед ним — племянник воеводы.
Тот не испугался оголенной сабли. Из-под ферязи у него торчала рукоять турецкого кинжала. Он до нее дотронулся, но тут же отпустил.
— Руби. Мне все едино.
И в запоздалой жадности потянулся к поставцу.
Разин задумчиво смотрел на одного из тех, с кем вышел драться не на жизнь. А может, именно — на жизнь? Что, ежели среди его врагов скрываются неявные друзья? Он много думал о дворянах, среди которых хватало недовольных. Чем шире круг союзников…
Казаки горячо дышали за его спиной. Чутьем природного руководителя Разин угадывал, что то, что скажет он при первой встрече с первым дворянином в первом из взятых городов, станет известно многим. Он мягко упрекнул племянника:
— И ты с изменниками против государя!
Племянник удивился и сказал:
— Государь еще возьмется за тебя!
Он не надеялся на жизнь, дерзил из последних сил.
— Когда мы с государем повстречаемся, — усилил голос Разин, — он вас первых изведет, боярское семя.
Он решил помиловать племянника воеводы. Чем больше в его войске — освобождающем, а не карающем — окажется таких, как сей племянник, шляхтич Вонзовский, сын боярский Кузьмин, сорвавший замок с ворот, тем основательнее будет его дело. Он ведь не собирался уничтожать служилых, а только окоротить их, порвать излишние бумаги, построить жизнь на справедливости и свободе.
— Батька, — вылез нетерпеливый Грузинкин. — Срубить его?
— Хватайте воеводу со стрельцами — и в подвал. А ты… как звать?
— Федор.
— Ты со мной пойдешь.