– Бентли? – прошептал он. – Неужели он… – Старпом молча кивнул, и Вэллери с усилием отвернулся. Они прошли мимо убитого телефониста, лежавшего за дверцей мостика, и остановились у гидроакустической рубки. Забившись между командирской рубкой и перекосившейся,
изуродованной дверью рубки гидроакустика, закрыв лицо рукавом, кто-то рыдал. Вэллери положил руку на сотрясаемое рыданиями плечо, заглянул в лицо плачущему.
– В чем дело? Ах, это ты, дружок, – произнес он, увидев обращенное к нему белое лицо. – Что случилось, Крайслер?
– Дверь, сэр! – Дрожащий голос Крайслера звучал глухо. – Мне ее никак не открыть.
Лишь сейчас Вэллери увидел, во что превратилась акустическая рубка. Ум его был все еще в оцепенении, и внезапная, страшная мысль о том, во что превратился оператор, была, пожалуй, лишь следствием ассоциации.
– Да, – произнес он спокойно. – Дверь заклинило…
Ничего нельзя сделать, Крайслер. – Он вгляделся в глаза юноши, наполненные тоской. – Полно, мой мальчик, к чему зря убиваться?.
– Там мой брат, сэр. – Безысходное отчаяние этих слов словно хлыстом ударило Вэллери, Господи Боже! Он совсем забыл… Ну конечно же, Крайслер, старший акустик…
Он уставился на убитого, лежавшего у его ног, уже запорошенного снегом.
– Пусть отключат прожектор, старпом, – произнес он рассеянно. – Крайслер!
– Да, сэр, – безжизненным голосом ответил юноша.
– Спуститесь вниз, принесите, пожалуйста, кофе.
– Кофе, сэр? – Бедняга был ошеломлен и растерян. –
Кофе! Но ведь… ведь мой брат…
– Я знаю, – мягко ответил Вэллери. – Знаю. Прошу вас, сходите за кофе.
Крайслер, спотыкаясь, пошел к трапу. Когда дверь командирской рубки затворилась за ним, Вэллери щелкнул выключателем и повернулся к старпому.
– Вот и толкуй тут о славной смерти в бою, – проговорил он спокойно. – Dulce el decorum12… Вот тебе и гордые потомки Нельсона и Дрейка. С той поры, как на глазах у Ральстона погиб его отец, не прошло и суток… А
теперь этот мальчик. Стоит, пожалуй…
– Я обо всем позабочусь. – Тэрнер понял командира с полуслова. Он до сих пор не мог простить себе то, как он обошелся с Ральстоном накануне, хотя юноша готовно принял его извинение, да и потом выказывал знаки своего расположения.
– Отвлеку как-нибудь Крайслера, чтобы не видел, как открываем рубку… Садитесь, сэр. Хлебните-ка отсюда. –
Он слабо улыбнулся. – Все равно наш друг Уильямс выдал мою тайну… Эге! Нашего полку прибыло.
Свет погас, и на тусклом фоне открытой двери появилась грузная фигура, заполнившая собой весь проем. Дверь захлопнулась, и оба увидели Брукса, зажмурившегося от внезапно вспыхнувшей лампочки. Он раскраснелся и тяжело дышал. Глаза его впились в бутылку, которую держал в руках Тэрнер.
– Ага! – проговорил он наконец. – Играем в бутылочки, не так ли? Посуда, несомненно, принимается любая.
Найдя место поудобнее, он поставил свой саквояж и начал в нем рыться. В эту минуту кто-то резко постучал.
– Войдите, – произнес Вэллери. Вошел сигнальщик и протянул депешу.
– Из Лондона, сэр. Старшой говорит, что вы, может быть, захотите ответить.
12 Dulce el decorum est pro patria mori – сладка и славна смерть за отчизну (лат.).
– Благодарю. Я позвоню вниз.
Дверь распахнулась и снова закрылась. Вэллери взглянул на Тэрнера: руки его были уже пусты.
– Спасибо, что так быстро убрали следы преступления,