– Да, пожалуй… хотя это было так давно, что я уже и сам не знаю. Короче говоря, завел я такой фонд и все годы давал деньги разным людям, как подсказывал этот самый, который хозяйничает у меня в голове.
Я уставился на Шервуда во все глаза, невежа-невежей.
Но уж очень это было дико: сидит человек и преспокойно рассказывает, как кто-то неведомый хозяйничает у него в голове! Свыкся он с этим, что ли, за столько лет? Нет, все равно непостижимо!
– Я немало выплачивал из этого фонда, – невозмутимо продолжал Шервуд, – но все равно набралась кругленькая сумма. С тех пор как у меня в голове завелся сожитель, чего ни коснусь, все приносит изрядный доход.
– И вы не боитесь мне про это рассказывать?
– А чего бояться – что ты пойдешь болтать направо и налево?
– Ну да. Только я болтать не стану.
– Еще бы. Тебя просто поднимут на смех. Кто ж тебе поверит.
– Никто, надо думать.
– Брэд, – сказал Шервуд почти ласково, – не валяй дурака, черт тебя дери. Возьми-ка этот конверт и сунь в карман. Приходи когда-нибудь еще. Как захочешь, так и приходи – посидим, потолкуем. Чует мое сердце, что нам найдется о чем потолковать.
Я протянул руку и взял деньги. И сунул в карман.
– Спасибо, сэр.
– Не стоит благодарности, – сказал он и помахал рукой на прощанье. – Еще увидимся.
4
Я медленно прошел через прихожую – Нэнси нигде не было видно, ее не оказалось и на веранде, а я – то надеялся, что она меня там ждет. Она ведь сказала – да, попозже увидимся, нам надо о многом поговорить, и я, конечно, решил, что это значит – попозже сегодня же вечером. А
может, она совсем этого не думала. Может, она думала –
как-нибудь в другой раз. Или, может, она меня ждала, а потом ей надоело. Я ведь и правда, очень засиделся у ее отца.
В безоблачном небе взошла луна, в тиши – ни ветерка.
Исполинские дубы стояли недвижно, как изваяния, летнюю ночь пронизывали сверкающие нити лунного света. Я
спустился с крыльца и замер, будто очутился в каком-то заколдованном круге. Эти великаны-дубы, словно призрачные угрюмые стражи, и все насквозь пронизавший лунный свет, и необъятная тишина, полная затаенным ожиданием чего-то, и слабый, какой-то потусторонний аромат, незримой пеленой стелющийся над податливой чернотой под ногами, – да разве это мой знакомый, привычный мир, моя Земля?
А потом колдовство рассеялось, сверканье померкло –
меня вновь окружал тот прежний мир, который я знал с детства.
В летней ночи меня пробирала дрожь. Быть может, то был холод разочарования оттого, что меня выгнали из волшебной страны, от сознания: она существует, эта страна, но у меня нет надежды там остаться. Я ощутил под ногами асфальт дорожки и ясно видел теперь, что тенистые дубы – все-таки просто дубы, а никакие не изваяния.
Я встряхнулся, точно пес, вылезший из воды, окончательно овладел собой и зашагал по дорожке. Вот и моя машина; я обошел ее, нашарил в кармане ключи и распахнул дверцу.
Только усаживаясь за баранку, я увидел, что рядом сидит Нэнси.
– Я думала, ты уже никогда не придешь, – сказала она. –
О чем это вы с отцом так долго рассуждали?
– Да так, о разном. Все пустяки, ничего интересного.
– Ты часто у него бываешь?
– Нет, не очень.