ности и занялись рационалистическими объясне-
ниями, хоронились за словесным занавесом, и
джуэйнизм помог нам в этом. Мы подошли
вплотную к культу предков. Мы принялись возве-
личивать род людской. Не могли продолжать дея-
ния человека, тогда мы попытались его возвели-
чить, попытались поднять на пьедестал тех, кому
задача была по плечу. Мы ведь все хорошее пыта-
емся возвеличить, возвести на пьедестал по-
смертно.
Мы превратились в племя историков, копались
грязными пальцами в руинах рода человеческого и
прижимали каждый случайный фактик к груди, словно бесценное сокровище. Это была первая
стадия, хобби, которое поддерживало нас, пока
мы не осознали, что мы есть на самом деле: муть
на опрокинутой чаши человечества.
Но мы пережили это. Разумеется, пережили.
Достаточно было смениться одному поколению.
Человек легко приспосабливается, он все, что
угодно, переживет. Ну не сумели построить
звездные корабли; ну не долетели до звезд; ну не
разгадали тайну жизни – ну и что?
Мы оказались наследниками, все досталось
нам, мы были обеспечены лучше, чем кто-либо до
нас и после нас. И мы опять предались рациона-
листическим объяснениям, а величие рода выбро-
сили из головы: хоть и лестная штука, но, с другой
стороны, несколько обременительная даже уни-
зительная.
– Дженкинс, – трезво сказал Вебстер, – мы разбазарили целых десять столетий.