Они отошли на несколько шагов.
– Погодите! – гаркнул скупщик. – Странный у вас характер! За двадцать рублей, извольте, свезу.
Матвеев остановился.
– Пять рублей, больше не дам.
– Странно. Кто же повезёт вас за пять-то рублей?
– Вы и повезёте. Больше не дам ни копейки.
– За пятнадцать?
– Пять рублей. И говорить нечего.
– Странно. Золотом – пять рублей?
– Золотом.
– Ну, хорошо, поедемте.
Сначала отчего-то казалось, что будет легко вытащить наверх сани и груз, но когда Матвеев слез вниз и потрогал массивный тюк, он понял, что тут придётся поработать.
Лошади безнадёжно запутались в упряжи, и приходилось раскапывать под ними снег, чтобы найти концы вожжей.
Когда наконец выпрягли лошадей, началась мука с санями.
Они были дьявольски тяжелы и проваливались в рыхлый снег почти целиком. Скупщик и Безайс залезли наверх и тянули за привязанные к передку верёвки. Матвеев толкал снизу, переругиваясь с Безайсом. Потом Матвеев залез на насыпь, а они спустились вниз и возились там, пока не выбились из сил.
– Надо утоптать снег, – сказал Матвеев, бросая верёвку.
Они закричали, что это чепуха и что из этого ничего не выйдет. Так они препирались несколько минут, а потом всё-таки взялись утаптывать снег. Матвеев оказался прав: вершок за вершком сани поднялись кверху и ухнули вниз по другую сторону насыпи.
Было уже совсем темно, когда вытащили рогожные тюки и уложили их в сани. Скупщик запряг лошадей, а потом пошёл искать бутылку из-под молока и ходил по снегу, зажигая спички. Бутылка так и не нашлась.
Отряхнувшись от снега, они уселись в сани. Матвеев сел было рядом с Безайсом, но потом передумал и отодвинулся ближе к передку. Было тесно, и они старались разместиться так, чтобы занимать меньше места. Сани тронулись, но скупщик вдруг остановил лошадей.
– Память проклятая, – сказал он. – Придётся вам опять вылезти. Совсем было забыл пилюлю принять.
– После примете, – возразил Матвеев. – Успеется. Что у вас такое?
– Нет, надо сейчас принять. Три раза в день, за два часа до пищи. У меня вялость кишечника.
Пилюли были в корзине, под сиденьем. Все вылезли и ждали, пока он доставал корзину и искал пилюли. Надо было вынуть несколько рубах, чашку, мыло, сахар и варё-
ную курицу. Матвеев начал зябнуть и нетерпеливо переступать с ноги на ногу. Скупщик зажёг свечу и шуршал бумагой в корзине.
– Ничего не понимаю, – говорил он. – Перед обедом положил сюда, а теперь их тут нет. Странно. Или, кажется, я их в жёлтый баульчик засунул? Память у меня, как худой карман. Когда ещё мальчиком был, ничего наизусть затвердить не мог. Сколько я муки из-за буквы ять принял!
«Звезды, гнезда, седла, цвёл, надеван, прибрел». Обязательно что-нибудь пропущу. Учитель был такой сукин сын.
«Где, кричит, у тебя „седла“? Повтори сначала. Жуканов
Филипп!» Повторю, а он опять орёт: «А куда ты девал
„надеван“? Жуканов Филипп, пошёл в угол!»
Безайс с тоской зевнул.