– Три!
Лятки за борт.
В пене, в брызгах сбитые загаром тела Горячие брызги глаз. Пеной, брызгами крики. На борту Федотыч махал руками, кричал, его никто не слушал.
– Го-го-го-го-го-го-го-го-о-о-о-о-о!..
* * *
В обеденном супе редкая дробь крупы и ребра селедочьи. На второе – по ложке пшена. Выручали ржаные сухари.
– А .....! – коротко выругался оглушенный казарменной жизнью комсомолец Иванюк.
– Ладит, да не дудит, – отзывался какой-нибудь посмелее.
Никогда не наедающийся Закроев мрачно гудел ругательства.
– Закроев, ты же в комиссии по борьбе с руганью
– А ну их...
Поговорят так-то, да и ладно.
В послеобеденный час отдыха или по вечерам набивались в красный уголок, потрошили газеты, библиотекаря и буржуазию всего мира.
На полуюте – кольца, гантели, русско-французская.
Заливались балалайки. Ревел хоровой кружок.
Динь-ом... Динь-ом...
Зацветали корабли огнями. Спать полагалось семь часов и ни минуты больше. Ночью в кубриках и по палубе молодые моряки метались во сне, сонно бормотали:
– Эжектора. . Трубопроводы. . Клапаны. . Магнитное поле... Контргайка... Товарищи градусы...
7
Ходовые, деловые Мишка с Ванькой, не шпана какая-нибудь. Широкой программы ребятки. Оторвыши разинские, верно. И отчаянность обожают, тоже верно.
Матрос.. Слово одно чего стоит! Надо фасон держать.
Да и то сказать, бывало, отчаянность не ставилась в укор.
Все прикрывал наган и слово простое, как буханка хлеба.
Это в наше растаковское времячко телячья кротость в почете. В почете аршин, рубль да язык с локоть. Никогда, никогда не понять этого Мишке с Ванькой, не на тех дрожжах заквашены.
Бывало... Эх, говорено-говорено да и брошено!
Бывало, и в Мишке с Ванькой ревели ураганы. И через них хлестали взмыленные дни: не жизня – клюковка.
Леса роняли.
Реки огненные перемахывали.
Горы рвали.
Облака топтали.