Стригой снова коснулся обожженных пальцев, прошипел от боли, нахмурился и без сил рухнул на кровать, устремив измученный взгляд в потемневший от горения свеч потолок. Было совсем немного за полдень, яркое, жаркое солнце топило в знойных лучах игрушечный город, где сейчас по-настоящему кипела жизнь. Он постоянно трогал рану. Снова и снова касался воспаленной кожи, будто убеждаясь в который раз, что все это — не обман, а самая настоящая правда, жестокая реальность, напоминающая ему о своем существовании.
Он и тут рассыпался на части. С одной стороны, ожог давал надежду на то, что высший вампир, обитающий в поместье, одной природы с ним, был уязвим. Что, возможно, именно стрелы помогут с ним покончить, поставят точку в серии бесконечных убийств. Прямое попадание прошьет голову или сердце чудовища, а регенерация подведет, пусть даже древний обитатель будет на пике своих сил. И тогда его согнет в три погибели. Тогда густая кровь потечет изо рта, из сквозных ран, запятнает вычищенный каменный пол, медленно растечется по комнате. Тогда крылья будут отчаянно биться, начнут опускаться ниже, ниже… дрогнут еще раз-другой и распластаются поверх окровавленного мрамора или паркета. С белых губ сорвется утробный хрип.
И все стихнет.
С другой же… с другой стороны, ожог пугал. Вергилий не знал: восстановится ли кожа вообще, заживут ли эти постоянно напоминающие о себе раны. И тот поставщик… Опять-таки, он не мог гарантировать, что Норд не заметил тех чудовищных перемен в его поведении, не почувствовал ненароком запах горелого мяса, не услышал истинно вампирского, тихого шипения стригоя от боли. Стоит узнать людям о том, кто он, как с Ароном можно попрощаться. Пожалуй, лишь один Исгерд раскусил его сразу же и не попытался убить после того случая на ночном погосте. Не попытался… Правда и шага навстречу к нему не сделал. Даже не улыбнулся, не назвал по имени. И это так… так по-человечески: искать опасность там, где ее нет.
Пусть и бессмертен стереотип, что все вампиры пьют кровь и спят и видят, как прокусывают людскую шею.
— Ты слишком наивен, доверчив и романтичен, — проговорил его внутренний голос. — Твои инфантильные мечты до добра не доведут. Знаешь же, как это глупо — ждать от человека чего-то рационального.
— Не знаю, — огрызнулся стригой. — Не все люди такие, веришь — нет?
— Наивен, доверчив, глуп, к тому же и самому себе открыто лжешь, — съехидничал голос. — Все-то ты знаешь, мой юный обманщик, все-то ты знаешь!
Вампир, хмыкнув и вытянув над собой руку, с неистощимым любопытством рассматривал осточертевший, без конца ноющий ожог. Вообще-то того голоса не было. Голос был плодом расстроенного стригоевского воображения, ибо одиночество сводило с ума. Ибо поговорить было не с кем, не от кого ждать поддержки и совета, содержательной беседы. Потому и родился тот внутренний собеседник.
Исключительно паскудный, надоедливый, раздражающий собеседник, которому, тем не менее, молодой по вампирским меркам Вергилий был несказанно рад.
Лучше что-то, чем ничего. Особенно в его случае.
— Знаю, знаю, черт возьми, и что с того?
— Давай, дорогой, смелее. Выговорись. Расскажи мне, какой он непрошибаемый и непонятливый, золотце. Расскажи мне все.
— Отвяжись, ирод.
— О, что я вижу! Кажется, кому-то плохо. Кажется, кто-то чудовищно жаждет встретиться с предметом обожания!
— Слушай, я ведь…
— Нет, щенок, это ты меня слушай. Бросай это дело. Плюнь. Забудь. Ты ведь лучше меня знаешь, что такие вещи проходят. Обязательно проходят рано или поздно. Разумеется, знаешь, потому что ты — это я, а я — это ты. Мой голос — твоя фантазия, а сам ты — всего лишь втрескавшийся, как мальчишка, сумасшедший, которому необходимо наконец уже вспомнить о наличии разума и прийти в себя. Прослеживаешь мысль?
Стригой в ответ лишь что-то буркнул неразборчиво, повернулся на бок и закрыл невероятные синие глаза. Вдруг от чего-то страшно захотел спать. Видимо, нескольких часов за трое суток было — удивительно — недостаточно, и даже его когда-то титанически-сильный организм сдался, подкошенный тем странным и почти необъяснимым недомоганием. Медно-рыжие распущенные волосы змеями лежали на белоснежной подушке, были почти черными во мраке комнаты — хотя было за полдень, плотные, тяжелые шторы практически не пропускали света. Слабость и усталость свое взяли.
— Прослеживаю… — сонно пробормотал Вергилий, удобнее укладывая поврежденную руку рядом с лицом. — Но кто же я такой, чтобы сопротивляться зову души?..
Веки потяжелели, усталость разлилась по каждой клеточке тела. И все бы ничего. И все бы замечательно.
Только чувство это было присущим одному лишь человеку.
И больше всего вампир боялся именно этого.
***
Ему никогда не снились сны, кроме черноты он не видел ничего, кажется, все свои прожитые шесть веков, и этот раз не стал исключением. К счастью. Ибо, приснись ему хоть что-то, стригой всерьез бы задумался о самоубийстве. Должна же была в нем остаться хоть крупица вампирской сущности? Он лишь надеялся. И не видел ничего, кроме темноты.
Вергилий никогда не понимал, спит он или нет. Казалось, что он закрывал глаза, погружался в чуткий сон и на самом деле отдыхал, но будто бы просто лежал в постели и думал, абстрагировавшись от жизни, погрузившись в глубокий транс. Лежал, практически не дышал, не чувствовал собственного тела, его ощущения, но и знал, что спит. Всегда слышал каждый посторонний звук, будто затылком видел происходящее, но тем не менее отдыхал. Он не мог этого объяснить. И, наверное, никто бы не смог.
Только вот в этот раз ему больше казалось, что он вдруг закрыл глаза и умер, а частичка его души осознавала это и отчаянно пыталась сказать. Только вот в этот раз он не слышал шуршания мышей за стенами, отдаленного галдежа Арона, даже собственного поверхностного дыхания. А знал, что дышит.
Не видел того, что происходило: как во мраке комнаты неподвижно висели тяжелые шторы, стояла на прежнем месте кровать, лежали, рассыпавшись на подушке, его темно-рыжие волосы. Не видел. Но знал наверняка. Единственное ощущение, не покинувшее его во время этого странного, противоречивого вампирского сна, сейчас горело и пульсировало в обожженных пальцах, ибо звалось болью. А так — точно умер. Так быстро и неожиданно умер и лишился разом всех проблем: и страха того, что вытворял его организм, и физической боли, и — самой мерзкой, назойливой, изнуряющей — моральной. Той, что подозрительно знакомо смотрела в самую душу через зрительный контакт. Изумительная синева и беззвездное черное небо. Шесть сотен прожитых лет за плечами и тридцать один человеческий год. Совершенно разные.
Только почему-то сведенные судьбой.
Нет, он ничего не чувствовал, кроме боли в кисти. Ничего не слышал, не видел. Не понял и того, что солнце почти скрылось за горизонтом, опаляя рыжим светом последних лучей фундаменты домов, что к его обиталищу приближались легкие, спешные шаги, что некий человек приблизился к его двери и глубоко выдохнул, потому что нервничал. Нервничал, ибо понятия не имел, к кому же на этот раз его послал мастер-кузнец, не знал, накричат на него, прогонят со двора или же спокойно примут нечто пересланное, выслушают переданное и заплатят названную цену.
Из сна стригоя вырвал стук в дверь. Сначала тихий и аккуратный, потом — более настойчивый, такой, что несчастная дверь задрожала будто осина на ветру. И если раньше пробуждение не было затруднительным, то сейчас он еле-еле разомкнул глаза, непонимающе захлопал ресницами и лишь только потом понял, что кто-то ожидает его, раз уж стучится. Поднялся. Пошатнулся, едва ли не рухнул, но вовремя нашел рукой опору в стене. Выругался.