Юлий Цезарь. Полководец, император, легенда: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Должность верховного понтифика имела огромный престиж и во многих отношениях была самым важным жреческим постом в Древнем Риме. Многие ведущие деятели Республики стремились занять его. Катул выдвигал свою кандидатуру, как и Публий Сервилий Исаврик, под командованием которого Цезарь служил в Киликии. Оба были старше Цезаря и считались гораздо более заслуженными людьми, принимая во внимание их должности и почести, которых они удостаивались ранее. Если бы назначением по-прежнему ведал сенат, скорее всего на эту должность был бы избран Катул. В случае выборов исход был гораздо менее очевидным, поскольку избиратели помнили щедрость, проявленную Цезарем на посту эдила, и его неизменную поддержку популярных мероприятий. Он также щедро тратил средства на предвыборную кампанию, чтобы заручиться поддержкой «ключевых» избирателей в каждой трибе. Его соперники делали то же самое, и в некотором смысле урезанный состав народного собрания упрощал использование подкупа. В ходе кампании Катул осознал, что «выскочка Цезарь» превратился в серьезного конкурента для него. Его auctoriias мог серьезно пострадать из-за поражения на выборах, особенно от человека, который во многих отношениях стоял ниже его. Зная об огромных долгах Цезаря еще до начала кампании, Катул написал ему письмо с предложением значительной суммы при условии, что он снимет свою кандидатуру. Цезарь истолковал это как признак слабости и немедленно сделал новые займы, чтобы потратить их на подкуп избирателей. Это была отчаянная игра с высокими ставками. Кредиторы Цезаря рассчитывали на его будущее возвышение и на прибыли, которые они могли в этом случае получить. Сам по себе пост верховного понтифика не приносил реальной финансовой выгоды, но Цезарь не мог позволить себе поражения на выборах, иначе он утратил бы доверие бесчисленных кредиторов. Тогда они стали бы требовать возвращения долгов, что грозило гибелью его карьере.

Когда наступил день выборов (где-то в конце 63 г. до н. э.), Цезарь знал, что результат будет означать для него нечто гораздо большее, чем просто возможность занять почетную должность. Аврелия поцеловала его на прощание перед уходом. Цезарь сказал ей, что он либо вернется домой верховным понтификом, либо не вернется вообще. Это одно из редких упоминаний об Аврелии в эти годы, но оно косвенно указывает на важную роль, которую она играла в жизни своего сына. Интересно отметить, что Цезарь обратился с такими словами к матери, а не к жене Помпее или к одной из своих любовниц. Хотя мы не можем быть абсолютно уверены, но, по-видимому, Аврелия жила в доме сына. Выборы были игрой, однако цена поражения была достаточно велика, чтобы затормозить его карьеру, а возможно, даже покончить с ней. Но, прежде чем «сделать ставку», Цезарь принял все меры к тому, чтобы обеспечить успех. Отказ от участия в выборах под нажимом Катула противоречил глубинным побуждениям Цезаря, так как по своей сути он был игроком, хотя никогда не ставил на карту все свое достояние. Он поднял ставки, но при этом рассудил, что имеет хорошие перспективы на успех и поэтому риск является оправданным. С учетом враждебности Катула в прошлом, которая в последний раз проявилась после того, как Цезарь выставил трофеи Мария, предложение денег в обмен на снятие кандидатуры означало, что его главный соперник пришел к сходному выводу [19].

В конце концов Цезарь добился своего. Плутарх говорит, что он победил с незначительным преимуществом, но Светоний утверждает, что победа была сокрушительной, даже в собственных трибах Катула и Сервилия за Цезаря было подано больше голосов, чем они получили во всех остальных трибах. Успех был очень важен для Цезаря, особенно потому, что он победил таких сильных противников. В сане верховного понтифика он в будущем мог играть центральную роль в отправлении ритуалов государственной религии. Он не мог руководить другими понтификами, так как мнение большинства членов коллегии перевешивало мнение верховного понтифика, но тем не менее его престиж и auctoritas были огромными. В отличие от чина Flamen Dialis, здесь не существовало ограничений, сдерживавших политическую и военную карьеру. На практике это тоже означало важную перемену, так как к посту верховного понтифика прилагался дом, или domuspublica, на краю Sacra Via. Цезарь переехал из сравнительно незаметного места в Субуре в самый центр Рима. Дом находился на восточной оконечности форума и примыкал к храму Весты и к Regia, где собиралась коллегия понтификов и хранились их тексты и записи. Название Regia, или «дворец»[40], подразумевает связь с римской монархией. Недавние раскопки показали, что здание на этом месте существовало еще в глубокой древности, а последующие фазы строительства и перестройки в целом соответствовали одному и тому же плану. Сейчас ведутся горячие дискуссии о предназначении наиболее ранних построек и о том, могли ли они быть настоящими дворцами или даже царскими резиденциями, но это не относится к теме нашего исследования. В эпоху поздней Республики domus publica и Regia были известны своей древностью и тесной ассоциацией со священными таинствами [20].

Хотя успех был очень важен для Цезаря, но, несмотря на удивительный результат голосования, значение понтификата уступало значению консульских выборов. Катилина снова выставил свою кандидатуру на пост консула, как и Децим Юний Силан, муж Сервилии. Это была вторая попытка Силана, несколько лет назад разгромленного публичными выступлениями Цицерона. Будучи консулом, Цицерон теперь надзирал за ходом выборов. Он обеспечил принятие нового, еще более жесткого закона против взяточничества на выборах, подразумевавшего в качестве наказания десятилетнюю ссылку. Разумеется, это не помешало раздаче взяток, начатой Катилиной, но вскоре подхваченной всеми другими кандидатами. Катон объявил, что он выступит с обвинением против любого, кто одержит победу на выборах, на том основании, что все кандидаты ведут нечестную игру. Правда, он сделал исключение для своего шурина Силана. Хотя современному читателю это может показаться лицемерием, римская аристократия придавала огромное значение семейным связям. Катилина находился в опасном положении и дошел до крайности, изображая из себя защитника бедняков, чье положение он хорошо понимал, особенно после собственного разорения. Он открыто говорил о том, что Республикой правит клика недостойных людей, заботящихся лишь о собственных интересах. Когда консул призвал его к ответу перед сенатом, Катилина заговорил о двух Республиках — огромная масса населения была могучим телом без головы, а сенат был головой без тела, потому что его начинания не пользовались народной поддержкой. Он объявил, что станет такой «головой» для простых римлян. Было ясно, что многие простолюдины склоняются на сторону Катилины, и его агенты особенно активно действовали в сельских районах. Между тем он постепенно утрачивал связи с многими ведущими деятелями, которые в прошлом поддерживали его на судебных процессах, хотя Красс и Цезарь, вероятно, продолжали оказывать ему содействие в ходе избирательной кампании. Цицерону удалось отложить выборы, а в конце сентября, когда они наконец состоялись, он прибыл в сопровождении телохранителя из сословия всадников, назначенного сенатом. Он также дал понять, что «тайно» носит под тогой панцирь. В результате победу на выборах одержали Силан и Луций Лициний Мурена, который был одним из старших офицеров Лукулла во время войны с Митридатом [21].

Катилина явно рассчитывал прибегнуть к насилию еще до выборов, но надеялся победить обычным путем. Поражение означало для него политическое забвение и ссылку, поскольку, как и Цезарь, он имел огромные долги и срок выплаты многих из них заканчивался 13 ноября, после чего ему угрожало банкротство. Но в отличие от Цезаря, его игра была неосторожной и он колебался в принятии окончательного решения. Один из сторонников Катилины, Гай Манлий, собирал армию в Этрурии, но Катилина остался в Риме и посещал заседания сената, как будто ничего не происходило. Манлий был бывшим центурионом, служившим под командованием Суллы, но после диктатуры потерял свое состояние, нажитое во время гражданской войны. Судя по всему, это был способный человек, но он не принадлежал к кругу избранных и мог рассчитывать только на роль подчиненного. Катилина имел ряд аристократических последователей, но все они пользовались сомнительной репутацией и были лишены организаторских способностей. Трудно было относиться к ним со всей серьезностью, и это, наряду с присутствием Катилины в Риме, поддерживало атмосферу неопределенности в сенате. Ходили слухи о заговорах и мятеже, но до сих пор не произошло ничего такого, что могло бы наполнить их реальным содержанием. Цицерон был лучше информирован, так как нанял шпионов, наблюдавших за заговорщиками. Одним из самых важных источников был Квинт Курий, похвалявшийся своими планами в попытке произвести впечатление на свою любовницу Фульвию. Она принадлежала к аристократическому роду и была замужем за сенатором, и Цицерон смог убедить ее, чтобы она переманила любовника на другую сторону. В результате консул многое знал о происходившем и смог обеспечить себе защиту от попытки убийства. Впрочем, знание о заговоре не позволяло консулу выступить в сенате с публичными доказательствами. До сих пор не было сделано ничего, что могло бы оправдать его открытое выступление против заговорщиков. Катилина играл на общественных страхах, но это еще не означало, что он принял окончательное решение, где, когда и как нужно действовать [22].

Ночью 18 октября Красс и несколько других сенаторов получили анонимные письма, где им советовали бежать из города, потому что убийство видных сенаторов якобы было назначено на 28-е число. Они принесли письма к Цицерону, который зачитал их в сенате. Новые доклады о деятельности Манлия в Этрурии поступили в Рим, и 21-го числа Цицерон довел их до сведения сената, который издал чрезвычайный указ, гласивший, что армия мятежников выступит против сената 27 ноября. Это произошло на самом деле, хотя слухи о резне в сенате не подтвердились. Различные отряды, включая несколько легионов, ожидавших за пределами Рима, пока их командирам разрешат отпраздновать триумф, получили приказ разобраться с мятежниками. Следующее собрание сената состоялось 8 ноября, и Цицерон выступил против Катилины, обвинив его в прошлых преступлениях и объявив, что ему все известно о нынешних планах заговорщиков. Хотя Катилина отверг обвинение и назвал консула «натурализованным чужеземцем» со всем презрением патриция к «новому человеку», это собрание наконец побудило его к решительным действиям. Ночью он покинул Рим, объявив, что отправляется в добровольное изгнание, чтобы избавить Республику от внутреннего конфликта. В письме, адресованном Катулу, он жаловался на несправедливости, чинимые его врагами, и на то, что его лишили должной награды за заслуги перед страной. В подлинно римской манере он отдал свою жену и дочь под защиту Катула. Вскоре обнаружилось, что на самом деле он не уехал из Италии, а присоединился к Манлию и его армии. Оба были объявлены врагами Республики. Катилина оставил в Риме ряд своих сторонников, вступивших в переговоры с послами галльского племени аллоброгов, прибывшими в Рим с жалобой на свое бедственное положение. Заговорщики надеялись убедить их поднять мятеж и открыть «второй фронт», чтобы отвлечь войска, верные сенату. Вместо этого галлы отправились к Цицерону и предали заговорщиков. Один из последних был схвачен, когда аллоброги привели его в засаду, а четверо других арестованы вскоре после этого. Они заявили о своей невиновности, но, когда им предоставили неопровержимые улики, были вынуждены признать свою вину. Теперь оставалось лишь решить, как поступить с ними [23].

VII СКАНДАЛ

Позиция Цезаря в эти месяцы казалась многим весьма двусмысленной. Вместе с Крассом он поддержал кандидатуру Катилины. Вероятно, он хорошо знал Катилину, но с другой стороны, мир римской аристократии был таким тесным, что все знали друг друга. Хотя в своих речах, начиная с 63 г. до н. э., Цицерон представлял Катилину как неисправимого злодея, он не всегда думал о нем таким образом. Еще в 65 г. Цицерон подумывал о том, чтобы защищать его в суде, надеясь, что это подтолкнет их к решению объединить силы на выборах консулов 63 г. до н. э. Цезарь гораздо дольше упорствовал в своей открытой поддержке Катилины, и, как мы могли убедиться, черты сходства между этими двумя людьми поразительны. Оба были склонны поддерживать «популярные» меры и связывать свое имя с именем Мария. Когда Катилина приблизился к армии Манлия, он поднял орла, который был знаменем одного из легионов Мария [2].

Когда Цицерон обращался к толпе на форуме, он описал многих заговорщиков как «...людей, тщательно причесанных, лощеных, либо безбородых, либо с холеными бородками, в длинных туниках с рукавами, закутанных в целые паруса вместо тог» [3]. Этот образ может быть гипертрофированным изображением самого Цезаря, который, возможно, установил моду на длинные рукава и носил длинную тунику со свободно завязанным поясом. Спустя годы Цицерон подозревал Цезаря почти во всех грехах, но даже тогда он сказал:

Подобно многим заговорщикам[42], Цезарь был щеголем и человеком, чьи любовные приключения и огромные долги были широко известны. Но в отличие от сторонников Катилины, он также был очень успешным политиком. Он неизменно получал каждый пост, как только мог по закону выставить свою кандидатуру, и недавно одержал оглушительную победу на выборах верховного понтифика. Цезарь не испытывал потребности в заговорах и переворотах, но это не означает, что он не присоединился бы к мятежникам, если бы считал их победу вероятной.

Красc находился в сходном положении, так как открыто поддержал Катилину на выборах. Вероятно, как и Цезарь, Красc предпочитал находиться на стороне победителей, но неопределенность ситуации заставляла нервничать любого, подозреваемого в причастности к заговору. Даже когда агенты Катилины открыто собирали армию, сам он оставался в Риме. После его отъезда стало известно, что другие заговорщики, оставшиеся в городе, замышляют недоброе. Консул почти ежедневно объявлял о раскрытии новых планов своего убийства или отравления; неудивительно, что сенаторы стали с подозрением поглядывать на многих своих коллег. И Цезарь, и Красc должны были соблюдать большую осторожность. Именно поэтому Красс немедленно отнес анонимное письмо Цицерону, как только получил его. Несмотря на это, после казни заговорщиков в сенате появился осведомитель, утверждавший, что он был послан Крассом с посланием для Катилины, где говорилось, чтобы тот не беспокоился по поводу арестов, а продолжал задуманное. По свидетельству Саллюстия,

Было принято решение поместить осведомителя под стражу до дальнейшего расследования. Историк Саллюстий утверждает, что он сам впоследствии слышал, как Красc говорил, что осведомитель действовал по наущению Цицерона, который хотел вынудить его пойти на открытый разрыв с Катилиной и мятежниками и занять четкую позицию. Безусловно, этот инцидент еще больше ухудшил и без того плохие отношения между Цицероном и Крассом [6].

В течение этих недель Цицерон находился под огромным давлением. Даже в то время он сознавал, что наступает час его высшего торжества, тот момент, когда «новый человек» из Арпиния (или Арпия) может спасти Республику. Всю оставшуюся жизнь он с упоением вспоминал этот великий успех, но победа досталась нелегко. С самого начала было трудно убедить всех сенаторов, что угроза мятежа реальна, особенно потому, что в течение долгого времени Цицерон мог открыто говорить лишь о нескольких твердо установленных фактах. В конечном счете арест и допрос главных заговорщиков в Риме убедили сенат, что угроза достаточно серьезна. Цицерона угнетало лишь одно обстоятельство — до окончания его консульского срока оставалось лишь несколько недель. Как и любой римский магистрат, он хотел эффектно завершить свою службу и уйти в ореоле славы. Как назло, Катон именно теперь выполнил свое обещание и выдвинул обвинение против Мурены — консула, избранного на 62 г. до н. э. Мурена был виновен в даче взяток перед выборами, но Катон в очередной раз некстати проявил характерную для него «принципиальность». В момент государственного кризиса было чрезвычайно опасно отстранять одного из двух главных магистратов, которому предстояло вступить в должность всего лишь через несколько недель, поэтому Цицерону пришлось взять на себя защиту Мурены. Он указывал на смертельную угрозу для государства и на службу, которую его клиент, опытный военный, мог сослужить Римской республике. Впоследствии его речь была опубликована, и, хотя говорили, что из-за усталости его выступление было менее совершенным, чем обычно, Мурена был оправдан. Оставив без внимания реальные обвинения, Цицерон высмеял мотивы обвинителей, изобразив Катона наивным идеалистом, пытающимся применить абстрактные философские принципы к суровой действительности. Предполагается, что Катон мрачно заметил: «Что за остряк наш консул!» Цицерон всегда предпочитал выступать после других защитников, в данном случае Гортензия и Красса. То обстоятельство, что Красс и Цицерон выступали вместе в суде, не только в этом, но и в других случаях указывает на сложную систему взаимных обязательств, существовавшую в римской политике. Обоим нравилось выступать на стороне защиты и получать благодарность от клиента, членов его семьи и близких друзей [7].

Суд был дополнительным бременем для консула в эти тяжелые недели. Вскоре после обвинения, выдвинутого против Красса, последовала попытка убедить Цицерона в причастности Цезаря к заговору. За обвинением стоял Катул, раздосадованный своим поражением на выборах главного понтифика, и Гай Кальпурний Пизон, которого Цезарь подверг судебному преследованию в начале этого года. Цицерон не дал уговорить себя. Возможно, он просто не верил этому, так как достаточно хорошо знал Цезаря и скорее всего часто виделся с ним в 70-е годы, когда был близок с братьями Котта. С другой стороны, он мог рассудить, что опасно загонять в угол такого человека, как Цезарь, и заставлять его присоединиться к мятежникам. В своей поздней работе, опубликованной после смерти Красса и Цезаря, Цицерон написал об их тесной связи с Катилиной, но неясно, верил ли он этому сам. Так или иначе, на исходе 63 г. он решил считать Красса и Цезаря лояльными гражданами независимо от своих личных взглядов. После допроса пяти главных заговорщиков в сенате каждый из них был отдан под попечительство одного из видных сенаторов, который должен был держать заговорщика под стражей, до того как сенат вынесет решение. Цезарь и Красс попали в число избранных; таким образом Цицерон намеренно демонстрировал веру в их преданность. Впрочем, это не помешало Пизону и Катулу продолжать распространение клеветнических слухов о Цезаре, который был их личным врагом [8].

Захваченные в плен заговорщики представляли собой разнородную группу. Двое из них, Публий Корнелий Лентул и Гай Корнелий Цетег, находились среди 64 сенаторов, изгнанных из сената цензорами в 70 г. до н. э. Цетег был тем человеком, чья любовница Преция предположительно обеспечила Лукуллу командование войском в Азии. Лентул успел побывать консулом в 71 г. до н. э. и восстанавливал свою карьеру после изгнания. В 63 г. до н. э. он во второй раз стал претором, но был лишен этого поста после ареста. Его нельзя было назвать единственным человеком, снова завоевавшим известность через повторное выставление своей кандидатуры на выборах. Коллега Цицерона, консул Антоний, тоже подвергся изгнанию по решению цензоров. Эта участь постигла и Куриона, чья любовница Фулия стала осведомительницей Цицерона. Лентул твердо верил в свою судьбу и постоянно цитировал пророчество, гласившее, что Римом по очереди будут править три Корнелия: Цинна, Сулла и он сам. Его женой была Юлия, сестра Луция Юлия Цезаря, служившего консулом в 64 г. до н. э. Ее сыном от предыдущего брака был Марк Антоний, которому в то время было около десяти лет.

За все время существования заговора Катилина отказывался брать на службу рабов и предпочитал полагаться на граждан. Лентул возражал против этого не только на словах, но и в письме, впоследствии перехваченном и зачитанном перед сенатом. Казалось, заговорщики сами приложили все силы к тому, чтобы очернить себя. Большинство из них на допросах сначала все отрицали — к примеру, Цетег утверждал, что большой запас оружия, обнаруженный в его доме, на самом деле был коллекцией старинных воинских атрибутов, — но шли на попятный, когда им показывали инкриминирующие письма, написанные их собственной рукой и запечатанные их личными печатями. 3 декабря, когда они предстали перед сенатом, их вина была твердо установлена. Через два дня сенаторы должны были встретиться снова и решить их участь [9].

Сенат собрался в храме Конкордии[43], а не в Курии или здании сената. В этом не было ничего необычного, так как собрания могли проходить не только в самой Курии, но и в разных храмах. Выбор божества с именем Конкордия (согласие) мог выглядеть особенно уместным или даже ироничным с учетом обстоятельств, но следует принимать во внимание, что храм находился на западном краю форума, у склона Капитолийского холма. Здесь было проще разместить большое количество вооруженных людей, в том числе многих молодых всадников, сопровождавших консула и занявших позиции для охраны собрания[44]. Цицерон, как председатель, открыл заседание официальной молитвой, а затем обратился к сенату и спросил, что следует сделать с заключенными. В прошлом консулы, действующие по чрезвычайному указу сената, сами выносили смертные приговоры тем, кого считали врагами Республики, не советуясь с сенаторами. Однако в основном такие убийства происходили в пылу схватки, когда «мятежники» еще представляли реальную угрозу. Пятеро заговорщиков уже находились под стражей и не могли причинить вреда. Ходили слухи, что Цетег пытался связаться со своими рабами и организовать вооруженную группу для освобождения пленников, но даже это нельзя было представить как попытку мятежа. Суд над Рабирием недавно поставил вопрос о том, какие действия можно считать оправданными по закону, и это делало Цицерона особенно осторожным. Сенат не обладал судебными полномочиями, но достижение консенсуса и одобрение принятого курса действий оказывало консулу моральную поддержку. Сам Цицерон объявил о своем согласии подчиниться любому решению сената, но твердо верил, что пленники заслуживают казни.

В сенате не было общепринятого порядка выступлений, но существовала иерархия в том смысле, что сначала было принято вызывать консулов, затем преторов и т. д. до младших магистратов. Порядок, в котором выступали представители каждой группы, определялся председателем, который называл их по имени. Младших членов сената, особенно тех, кто еще не занимал государственные посты, редко приглашали на трибуну. Однако каждый из присутствующих сенаторов имел право голоса и, что было исключением из римской системы голосования, каждый голос обладал равным весом. Когда начиналось голосование, сенаторы расходились по противоположным сторонам помещения, что указывало, одобряют ли они выдвинутое предложение или отвергают его. Во время дебатов было принято, чтобы те, кто поддерживает оратора, садились рядом с ним. Редко выступавших обитателей задних скамей, обладавших правом голоса, иногда называли pedarii, что примерно переводится как «ходоки». На заседании 8 ноября было очень заметно, что, когда Катилина занял свое место, сенаторы быстро отодвинулись от него, демонстрируя преданность сенату и непричастность к заговору [10].

Пятого декабря Цицерон начал дебаты, предложив Силану, мужу Сервилии, высказать свое мнение. Было принято спрашивать мнение уже избранных консулов раньше бывших консулов, или «консуляров», поскольку действующие магистраты в первую очередь могли осуществить меры, принятые сенатом. Силан объявил, что пленники должны подвергнуться «высшему наказанию», но означало смертную казнь. Мурена был вызван следующим и согласился с предыдущим оратором, как и все 14 бывших консулов, присутствовавших в тот день. Отсутствие Красса было заметно и ставило его в двусмысленное положение. С другой стороны, Цезарь находился на месте и смело высказал свое мнение, когда к нему обратились как к одному из преторов. До сих пор все ораторы высказывались за смертный приговор, и одобрительный ропот со стороны остальных сенаторов свидетельствовал о том, что эту точку зрения разделяли почти все. Ожидалось, что Цезарь, занимавший неопределенную позицию в последнее время, однозначно выразит согласие со смертным приговором как доказательство своей преданности Республике. Однако незадолго до этого он обвинил Рабирия в незаконном убийстве римских граждан и на всем протяжении своей карьеры отстаивал популярные меры, критикуя своеволие власти и произвольное использование силы сенатом или высшими магистратами. Если бы сейчас он высказал противоположное мнение, то показался бы непоследовательным, но едва ли Цезарь сильно беспокоился по этому поводу. Особая позиция не вредила ему с тех пор, как он отверг требования Суллы[45]. Аристократы высоко ценили людей, которые единолично убеждали сенат изменить господствующее мнение. Одним из знаменитых примеров был Аппий Клавдий Кек в 278 г. до н. э., убедивший сенат не вступать в переговоры с победоносным Пирром[46], а продолжать сражаться. Когда вставал выбор между возможностью слиться с большинством или выделиться из толпы, Цезарь всегда выбирал последнее. В данном случае это вполне могло быть для него вопросом совести и искренних убеждений. Желание славы и возможность поступать так, как он считал правильным, не были для него взаимоисключающими понятиями [11].

Текст речи Цезаря не сохранился, но Саллюстий дает вариант, отражающий главные аргументы, хотя довольно лаконично и в стиле самого Саллюстия. Как и в случае с любым текстом, сейчас трудно в полной мере оценить воздействие личности оратора, произносившего эти слова перед слушателями. Цезарь славился своими жестами, изяществом, величественной осанкой и обертонами своего слегка надтреснутого голоса. В изложении Саллюстия его великая речь началась следующими словами:

На всем протяжении своей речи он сохранял спокойствие и взывал к здравомыслию, хотя и мягко подшучивал над предыдущими ораторами, пытавшимися превзойти друг друга живописными описаниями насилия, убийств и грабежа, которые последовали бы за победой Катилины. Сейчас в Цезаре не осталось и следа от того человека, который в ярости схватил Юбу за бороду. Вина обвиняемых была несомненной, и, возможно, никакое наказание не могло быть слишком тяжелым для них. Однако, возвращаясь к первоначальной теме, сенат занимал слишком ответственное положение, чтобы его члены могли давать волю своим чувствам. Они должны решить, что лучше всего для будущего Республики, зная о том, что сегодня они установят прецедент. Цезарь позаботился о том, чтобы отдать должное Цицерону. Он объявил, что никто не может подозревать консула в злоупотреблении властью, но нельзя гарантировать, что другие консулы в будущем всегда будут проявлять такую же сдержанность. Цезарь напомнил о том, что проскрипции Суллы начались с нескольких казней людей, которых все считали виновными. Вспыхнувшая эпидемия убийств превратила город в кровавую баню, а жертв убивали «за их дома или загородные виллы» [13].

Цезарь мягко укорил Силана, похвалив его за патриотизм, но предположив, что он слишком увлекся описанием тяжести преступлений обвиняемых. В обычных обстоятельствах римским гражданам — по крайней мере, состоятельным гражданам — всегда разрешалось отправиться в изгнание, даже если их признавали виновными в серьезном правонарушении, что делало смертный приговор теоретическим наказанием, не применяемым на практике. Цезарь поинтересовался, почему Силан также не предложил, чтобы этих людей подвергли бичеванию перед казнью, и тут же ответил на свой вопрос, что это было бы незаконным[47]. Он обратился к мудрости предков, прошлых поколений сенаторов, которые, как правило, избегали выносить смертные приговоры римским гражданам. Так или иначе, смерть была «...отдохновением от бедствий, а не мукой; она избавляет человека от всяческих зол — по ту сторону нет места ни для печали, ни для радости» [14]. Цезарь предложил другое решение. Конечно, было бы абсурдно отпустить обвиняемых, чтобы они могли присоединиться к Катилине. В Риме не было настоящей тюрьмы для содержания заключенных в течение долгого времени, так как большинство законов предусматривало в качестве наказания либо ссылку, либо денежные штрафы. Цезарь предложил, чтобы пленников сослали в разные города Италии, где их будут держать в заключении до конца жизни. Любой город, который не сможет выполнить это условие, должен подвергнуться тяжкому наказанию. Собственность заговорщиков конфисковывалась в пользу государства, что не давало их детям возможности участвовать в общественной жизни и искать отмщения. Постанавливалось также, что ни сенат, ни римский народ никогда не позволят заговорщикам вернуться в том смысле, в каком сам Цезарь ратовал за возвращение сторонников Лепида. Это, согласно Цезарю, было гораздо более суровым наказанием, чем смерть, поскольку заговорщикам придется жить с последствиями своих преступлений [15].

Во время своей речи Цезарь взывал к примеру былых поколений. Это было общепринятым приемом, так как римские аристократы питали глубочайшее уважение к своим предкам, а дети с раннего возраста выслушивали истории об их великих деяниях, совершенных ради Римской республики. Предложение, выдвинутое Цезарем, одновременно было радикальным и новаторским. Римляне еще никогда не содержали своих граждан в постоянной неволе, и он предложил новый способ для достижения этой цели. Хотя он постановил, что будет незаконно стремиться к освобождению осужденных и восстановлению их прав, существовали сомнения, что такое постановление можно будет осуществить на практике. Гракхи и другие народные трибуны неоднократно настаивали на праве народного собрания голосовать по любому вопросу. Конечно, было маловероятно, что кто-то решит выступить в защиту заговорщиков, но такой вариант развития событий в будущем нельзя было исключить полностью. Перед сенатом встала новая проблема, так как раньше чрезвычайный указ позволял расправляться с врагами Республики без всякого сожаления. Цезарь говорил о прецеденте, создаваемом сенатом, и предложил новое решение того, что во многих отношениях представляло собой новую проблему. Заговорщики были виновны в планировании страшных преступлений, но, даже несмотря на это, их нельзя было лишать всех гражданских прав. Они больше не могли причинить вреда Римской республике, и заключение гарантировало, что они не смогут сделать этого в будущем [16].

На всем протяжении своей речи Цезарь сохранял взвешенность и хладнокровие, призывая сенаторов не позволять эмоциям одержать верх над долгом по отношению к Республике. Такой призыв должен был найти живой отклик в сердцах людей, воспитанных на началах служения государству и гордившихся принадлежностью к одному из великих семейств. Витавшая в воздухе неизбежность смертного приговора начала было рассеиваться. Квинт Туллий Цицерон, младший брат консула, был другим претором и произнес свою речь после Цезаря, полностью согласившись с его мнением. Другой из преторов 62 г. до н. э., Тиберий Клавдий Нерон (дед императора Тиберия), избрал несколько иную тактику и сказал, что слишком рано решать участь пленников, пока Катилина еще находится на свободе вместе со своей армией. Вместо этого их следует содержать под стражей и назначить дату будущих дебатов, когда Катилина будет разбит [17]. Многие другие сенаторы колебались. В какой-то момент Силан встал и заявил, что его неправильно поняли и он ратовал вовсе не за смертный приговор, а за «высшее наказание», дозволенное законом.

Цицерон, увидевший, что мнения разделились, решил действовать и произнес длинную речь, текст которой он впоследствии опубликовал под названием «Четвертая речь против Катилины». С учетом того, что оригинал был как минимум частично сочинен во время самих дебатов, она, возможно, была несколько менее гладкой, чем современный вариант. Однако было бы ошибкой недооценивать риторическое искусство великого оратора, и вполне вероятно, что, даже импровизируя, Цицерон восхищал слушателей своими формулировками, ритмом и структурой речи. Прежде всего он напомнил, что является консулом, человеком, возглавляющим Римскую республику в это трудное время, и что в конечном счете именно он будет нести ответственность за все принятые решения. Вернувшись к тону начала дебатов до сдержанного и аргументированного вмешательства Цезаря, он заговорил о насилии, убийствах и разграблении храмов.

Цицерон вернулся к предложению Силана, которое он по-прежнему интерпретировал как смертную казнь, и к предложению Цезаря. Первое наказание соответствовало традиции — Цицерон упомянул о Гракхах и Сатурнине, которые, по его мнению, были убиты за гораздо менее тяжкие преступления, — между тем как предложение Цезаря было беспрецедентным и неосуществимым на практике. Каким образом, спрашивал Цицерон, можно выбрать города, которые будут охранять заключенных? Сенат не имеет таких полномочий, и можно ли ожидать, что сообщество римских граждан добровольно выступит с подобными предложениями? Вместе с тем Цицерон не подвергал сомнению тяжесть предлагаемого наказания и подчеркивал, что пожизненное заключение и конфискация имущества во многих отношениях более жестокая мера, чем быстрая смерть.

Цицерон также был подчеркнуто вежлив по отношению к самому Цезарю, продемонстрировавшему «преданность Республике» cвоими словами и поступками. Он противопоставил его, «человека, чье сердце радеет о благе народа», другим демагогам, играющим на настроениях римской черни. Далее последовал недвусмысленный намек на Красса: «Я вижу, что кое-кто из тех, которые хотят считаться сторонниками народа, не явился сюда — видимо, чтобы не выносить смертного приговора римским гражданам. Между тем эти лица отдали третьего дня римских граждан под стражу и голосовали за молебствие от моего имени, а вчера щедро наградили доносчиков».

Имя Красса не прозвучало, но всем было ясно, о ком идет речь. Далее Цицерон попытался воспользоваться присутствием Цезаря, чтобы ослабить его аргументы. Если Цезарь согласен, что сенат вообще имеет право решать судьбу заговорщиков, значит, он должен признать, что они фактически перестали быть римскими гражданами и утратили все права на законную защиту. Цицерон знал, что если сенат выберет предложение Цезаря, то личная популярность претора поможет им убедить толпу, собравшуюся на форуме, в справедливости этого предложения. Вместе с тем Цицерон говорил о своей убежденности в том, что природная мудрость людей заставит их признать необходимость казни заключенных. Он снова напомнил о безмерности их преступных деяний и о том, как он «содрогается при мысли о плачущих матерях, бегущих юношах и девушках и осквернении девственных весталок» [19]. Цицерон заверил сенаторов, что он предпринял все необходимые меры для защиты этого собрания и обороны города, поэтому они вольны делать то, что сочтут правильным. Будучи консулом, он был готов принять на себя ответственность за последствия их решения и любую ненависть или поношение, которые может навлечь казнь осужденных. Он готов лично заплатить любую цену за службу Республике.

Речь консула всколыхнула чувства некоторых сенаторов, но положение по-прежнему оставалось неопределенным. Нужно было выслушать других ораторов, поэтому к Катону обратились как к одному из недавно избранных трибунов. Здесь нам снова приходится полагаться в основном на пересказ Саллюстия, но, по сообщению Плутарха, его речь была записана и впоследствии опубликована помощниками Цицерона, которые следили за дебатами. По его версии, Катон начал с того, что его коллеги-сенаторы как будто забыли, что Катилина все еще находится на свободе, а заговорщики представляют потенциальную угрозу Республике. Само выживание государства было поставлено на карту, и было бы глупостью «пощадить нескольких злодеев и обречь на гибель всех добрых людей» [20]. Катон отверг точку зрения Цезаря, что смерть была бы слишком легким наказанием, и вспомнил традиционные истории о наказаниях, назначаемых злодеям в загробной жизни. Он раскритиковал и предложение разослать пленников по разным городам. Почему их будут содержать более надежно, чем в Риме, и что помешает мятежникам Катилины освободить их? Как это было обычно для него на протяжении всей жизни, Катон предлагал самые суровые и бескомпромиссные меры. Милосердие было неуместным и даже опасным до тех пор, пока сохранялась угроза Республике.

Как и Цезарь, Катон приводил примеры из римской истории в попытке заручиться поддержкой своих взглядов. Ораторы, высказывавшие разные мнения, довольно часто утверждали, что за ними стоят старинные римские обычаи. Саллюстий изображает дебаты главным образом как борьбу между Цезарем и Катоном. Их дискуссия как бы предвосхищала гражданскую войну, в которой Катону предстояло стать самым жестким и непримиримым оппонентом Цезаря. Это была распространенная точка зрения, особенно в последующие годы. Цицерон был глубоко раздосадован, когда Брут сочинил воспоминания, в которых приуменьшал его собственную роль и выпячивал роль Катона. Как и Цезарь, Катон хорошо понимал, как много поставлено на карту, и постарался произвести сильное впечатление на слушателей. Когда он закончил речь и опустился на свое место, все бывшие консулы и многие другие сенаторы разразились аплодисментами. Цезарь остался непреклонен и продолжал отстаивать свое мнение. Двое ораторов сидели недалеко друг от друга, и реплики Катона становились все более язвительными и ожесточенными, хотя он так и не смог спровоцировать своего оппонента. В отличие от Цицерона, он открыто говорил о подозрительном поведении Цезаря в последние месяцы и утверждал, что нежелание поддержать смертный приговор свидетельствует о сочувствии заговору, если не об участии в нем. В этот момент кто-то (предположительно один из рабов) передал Цезарю записку. Катон усмотрел в этом благоприятную возможность и заявил, что его оппонент явно состоит в тайных сношениях с противником. Цезарь, читавший записку, не отреагировал, но ответил отказом, когда Катон потребовал, чтобы он прочитал послание вслух. Тогда Катон стал настаивать, поощряемый одобрительными криками со всех сторон. Наконец Цезарь просто вручил записку Катону, который был потрясен, когда увидел, что на самом деле это страстное любовное письмо от Сервилии. С отчаянным криком: «Возьми ее обратно, пьяница!» — он швырнул записку Цезарю, чье патрицианское достоинство и самоуверенное спокойствие ничуть не были поколеблены этим инцидентом. Оскорбление прозвучало довольно странно, так как Цезарь славился своей воздержанностью по отношению к алкоголю, в то время как сам Катон был замечен в пьянстве [22].

[40] Очень условное, хотя по сути верное толкование термина «Regia», прямо означающего единоличное правление «Rex'a» — царя. (Прим. ред.)

[42] Их называли «катилинариями». (Прим. ред.)

[43] Храм Согласия. (Прим. ред.)

[44] Следует отметить, что сословие всадников, занимавшееся по традиции ростовщичеством, более других могло пострадать в случае успеха Катилины, так как его программа предусматривала отмену долгов, а многие заговорщики вообще предполагали перебить всех кредиторов, составив, по примеру Суллы, новые проскрипционные списки. (Прим. ред.)

[45] О разводе с женой. (Прим. ред.)

[46] 2 Имеется в виду война с царем Эпира Пирром, вторгшимся в Италию под предлогом защиты греческого города Тарента. (Прим. ред.)

[47] Теоретически осужденных на смерть римских граждан перед смертью должны были подвергнуть бичеванию, что символически означало лишение римского гражданства. (Прим. ред.)