Скорость тьмы [Истребитель]: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Я сейчас соберусь с мыслями, я волнуюсь. Я работаю в музее, создаю экспозицию, рассказывающую о Молоде, о ее истории, быте, трагедии затопления. Раньше над водой возвышалось шесть колоколен, но с годами вода подмывала кирпич, колокольни наклонялись и падали. Сегодня из-под воды видна только одна колокольня, последняя, храма Преображения Господня, что у Торговой площади. После нынешнего паводка, когда напор воды усилился, колокольня накренилась, и вот-вот упадет. Ее надо спасти.

— Вы хотите, чтобы я этим занялся? — усмехнулся Ратников, изумленный не столько нелепой просьбой, столько тем, что его посчитали способным кинуться исполнять эту просьбу. Не понимали круга его забот, огромности дела, в которое он погружен, ограниченности и нехватки сил для исполнения курьезного замысла. Не ведали о схватке, которую он ведет с враждебным, миром, пробивая свой замысел сквозь глухую стену вражды. Эта странная женщина, ничего не знающая о планерках и испытаниях, банковских кредитах и о ссорах с чиновниками, отвлекала его на нелепое, потустороннее дело, не боясь отказа, грубости и насмешки. — Вы убеждены, что это в сфере моих возможностей?

— Вы это можете. Вы должны, — в ее голосе появилось страстное отчаяние и болезненная требовательность, — В вас должна проснуться память о предках. Вы должны услышать их голоса. Я знаю, что ваши деды жили в Молоде. Я разбирала архивы и встречала фамилию «Ратников». Ратников был преподаватель Молодского городского училища. Другой Ратников был управляющим в имении Мурзино. Колокольня видна из воды, как рука погрузившегося на дно человека. Она зовет, она умоляет о помощи, она взывает к тем, кто выжил и уцелел. Посмотрите на эту колокольню, и вы услышите голоса родных и любимых.

— Видите ли, во-первых, насколько мне известно, у меня нет предков в Молоде. Они — ярославские и нижегородские. Во-вторых, мне некогда исследовать затонувшие колокольни. Это забота археологов и историков. У меня совсем другие интересы и другие проблемы, в которые я не стану вас посвящать, — Ратников сдерживал раздражение, подыскивая фразу, которой прервет этот нежданный визит. Но сквозь раздражение, вызывая душевное смятение, возникла мимолетная память о семейном предании, по которому один из его прадедов, ярославец, ушел воевать на Турецкую войну. Совершил подвиг и был награжден «золотым оружием», после чего получил высокий гражданский чин в Ярославле. Другие были купцами и пароходчиками. Затопление Молоды не коснулось его родни. Было болезненным прошлым, которое утратило свою остроту. Потускнело и рассосалось среди последующих горестей и напастей. Не мучило своей бедой даже потомков переселенцев, которые смешались в Рябинске с его коренными обитателями.

— Вы — потомок молодеев, — настаивала женщина, — Там, под водой, ваша родина. На дне морском, она продолжает жить, невидимая для глаз. Поймите, там, опустившаяся на дно, находится тайна всей нашей русской жизни. Отгадка русской истории, в которой смешались свет и тьма, гибель и воскрешение. Быть может, среди затопленных монастырей и домов, мостовых и надгробных плит находятся врата в Русский Рай, который скрыты от нас. Колокольня — это весть о Русском Рае, о русских мучениках и святых. Они подают нам знак, хотят нам помочь. Мы должны их услышать. Иначе нас снова окутает тьма. Все наши начинания рухнут. И ваши, и мои, и всех русских людей, на которых дует черный сквозняк, выдувая из народа последнее тепло и надежду. Спасите колокольню. По ее ступеням мы спустимся в Молодею, и отыщем врата в Русский Рай.

По ее бледному лицу летал болезненный румянец, словно на нее светили малиновым фонарем. Пятна света сбегали по щекам на голую шею и уходили под вырез платья. Ее слова казались Ратникову безумными, но в этом безумье он находил созвучие своим упованиям, которые для многих тоже казались безумьем. Она говорила о несуществующем прошлом, в котором таилось несуществующее будущее. От ее слов следовало отмахнуться, встать и уйти. Но их мучительная страсть была притягательна, в них хотелось вслушиваться еще и еще. Переливы ее голоса казались переливами света и темноты, которые вдруг сливались, создавая колдовское звучание. От нее исходило мучительное притяжение, в которое он погружался, не в силах преодолеть этот болезненный магнетизм.

— Поверьте, это все не мое. Здесь нужны водолазы. Подводные обмеры, исследования. Опасные и дорогие работы. Быть может, это под силу Москве, Министерству культуры, — он сопротивлялся ее колдовскому воздействию, ее кликушечьей страсти. Воздвигал между ней и собой преграду, останавливая потоки незримых, от нее исходящих лучей, которые его обжигали. Женщина преобразилась. Серые глаза наполнились изумрудным блеском. Губы горели. Пушистые брови страстно взлетели. Каштановая коса стала золотой. Ею владела страсть, вдохновляла вера, и он чувствовал, как находится под воздействием ее воли, ее женственности, ее опаляющей красоты.

— Каждая, поднявшаяся из воды колокольня, была вестью, но эти вести не были услышаны. Колокольни упали. Осталась одна, последняя. Она подает нам благую весть. Я увидела ее во сне, в Париже. Увидела, как из черной воды встает золотая колокольня и зовет меня. Она говорила со мной, как женщина. Рассказывала, как затворились в церкви последние молодеи. Горели перед чудотворной иконой свечи. Женщины прижимали к груди младенцев. Подступала вода, плакали дети, звучали псалмы, пока всех ни накрыл потоп. Она поведала мне о тайных вратах, которые ведут в Русский Рай. Звала меня, обещая открыть тайну Русского Рая. Я бросила Париж, бросила сцену. Прилетела сюда с одной только мыслью, — спасти колокольню, узнать от нее тайну Русского Рая. Предотвратить грядущие беды России.

Ратников понимал, что перед ним сумасшедшая. Одержима наваждением. Подвержена галлюцинациям. Но в ее безумии была тайная скважина, в которую втягивалось его сознание. Хотелось отдаться ее одержимой страсти, не противиться ее красоте, кинуться в темную глубину, как кидаются в глухую воду, ожидая, что, пронырнув непроглядную толщу, вдруг окажешься в таинственном царстве, среди подводных огней, волшебных духов, в неведомой людям реальности.

— Быть может, вы просто не знаете, — пытался он объяснить, — Я строю двигатель. Моя забота — самолет, истребитель. Колокольня — это забота реставраторов.

— Вы можете все. Вы герой. Вы — источник света. Быть может, вы, как и я, родом из Молодеи. Быть может, наши дальние родичи ходили в один и тот же храм, смотрели на эту колокольню, с которой раздавались дивные звоны. Мы уже с вами встречались в той райской земле, которую покрыли воды. Наши предки лежат под соседними могильными плитами, над которыми плещут волны. В Париже я уже знала, что вы существуете. Видела вас во сне. Теперь смотрю на вас наяву. Спасите колокольню!

Он вдруг почувствовал резкое от нее отторжение. Она была помехой, непредсказуемой и опасной. Она старалась проникнуть в его жизнь, нагрузить его дополнительной ношей, которая была непосильна. Он изнемогал под гигантской тяжестью, которая требовала от него экономии сил, тщательного расхода энергии. Двигатель был смыслом его бытия, был божеством, которому он приносил непрерывную, изо дня в день, жертву. Остальное, — развлечения, женщины, модные сплетни, сиюминутные знакомства — было обузой. Он резко оборвал разговор, словно обрушил жалюзи.

— Извините, я все сказал. Сейчас мне некогда. Я вынужден вас покинуть, — порывисто встал. Вышел из кабинета, оставив дверь на распашку. Успел заметить, как отшатнулось и померкло ее лицо, будто в него плеснули ледяную воду. Острое плечо под шалью болезненно дрогнуло, сделав ее похожей на темную усталую птицу.

Ольга Дмитриевна шла по городу к Волге, где блистали главы кафедрального собора, и сочно вспыхивала сквозь желтые и розовые дома речная синь. Было больно, горько, под сердцем горел воспаленный ожог. Ее отвергли грубо и беспощадно, как назойливое, неуместное существо. Ее кумир, ее герой, о котором мечтала, который представлялся всемогущим спасителем, способным остановить победную поступь зла, оттолкнул ее. Она не сумела открыться ему. Не сумела увлечь за собой в свою несказанную мечту о райских вратах, которые таятся на дне, и куда можно проникнуть страстной верой, бескорыстной любовью, вещим словом. От этого слова расступятся воды, и они вдвоем пойдут по влажным плитам Молоды, по булыжной мостовой, где еще струятся скользкие водоросли, плещутся в яминах рыбы, стоят по сторонам покрытые ракушками фонарные столбы. Среди упавших стен, узорных решеток, церковных фундаментов, среди тусклых обломков стоят золотые врата, увитые цветами и листьями. Они входят в эти врата, и там, по другую их сторону, раскинулась дивная страна, божественная Россия, несказанное царство, населенное добрым бессмертным народом. Среди людных площадей, горящих фонарей, нарядных особняков и соборов живут их родичи, — их чудесные, из сновидений, лица, их душевные слова и объятья. Больше нет гибельных сил, нет страха за любимых и близких, а есть непрерывная благодать, бессловесная благодарность Тому, кто ввел их в святые Врата.

Она шла по узким улочкам старого города мимо домиков с наивными колоннами и трогательными капителями, купеческих чертогов с чугунными балконами, торговых рядов с каменными арками. Вывески магазинов, банков и учреждений по прихотливому замыслу городских властей были выведены старым шрифтом с «ижицей», «ять» и «фитой», и начинало казаться, что вот-вот из-за угла вылетит коляска, запряженная лошадьми, и бородатый возница рявкнет на зазевавшегося пешехода. Но по тесным улицам катили машины, и Ольга Дмитриевна жалась к стенам, чтобы ее не достали брызги.

Она зашла в магазин и купила свежего хлеба, сыра и молока, коробку чая «липтон» и пакет шоколадных конфет. Все это она принесла одинокой старушке Евгении Порфирьевне, что доживала свой век в маленькой комнатке ветхого двухэтажного дома. Евгения Порфирьевна была из тех немногочисленных жителей Рябинска, что объединились в «молодейское земство». Дети и внуки переселенцев собирались на свои посиделки, тешили себя воспоминаниями о родимой стороне. Раз в год нанимали катер, отправлялись в море и на водах, скрывших отчие дома, служили молебен, пускали в волны венки, поминали усопших.

Евгения Порфирьевна обрадовалась гостье, восхитилась подарками. Поставила чайник, насыпала в вазочку конфеты. Они чаевничали, и Ольга Дмитриевна находила утешение в разговоре с хозяйкой. Евгении Порфирьевне было за восемьдесят. Она была низкоросла, полна, подслеповата, с обвислыми щеками и маленьким, утонувшим в лице носом. Ее седые волосы были коротко подстрижены, как стриглись девушки тридцатых годов. Дужки очков были обмотаны лентой. Губы шамкали, и она, поднося чашку, громко всасывала чай, наслаждаясь свежей булкой, маслом и сыром. Ее маленькая комнатка напоминала аккуратный сундучок, в который поместили множество старых, подержанных предметов, каждый из которых продолжал служить, содержался в чистоте и порядке. На кровати возвышалась старомодная пирамида подушек, увенчанная крохотной, расшитой шелками подушечкой. Телевизор на тумбочке, черно-белый, из первых выпусков, был накрыт узорной салфеточкой с рукодельными кружевами. На стене висела фотография — молодая хозяйка, все с той же короткой стрижкой, но свежая, с нежными губами и трогательным подбородком, и молодой мужчина в форме железнодорожника. Умиленно прижались щеками, запечатлев миг нежности и бережения друг друга.

— Ты, я смотрю, какая-то расстроенная, — вглядывалась в гостью старушка, — Кто обидел? Нашу сестру весь век обижают, а мы терпим. Мужчины терпеть не умеют, оттого умирают раньше. А женщины терпят, потому и живут, — она посмотрела на фотографию, тихо вздохнула, и ее вислый подбородок задрожал, как будто она собиралась заплакать.

— Я вас хотела расспросить, Евгения Порфирьевна, как вы покидали Молоду, — Ольга Дмитриевна чувствовала странное родство с этой одинокой и немощной женщиной, пережившей свой век, задержавшейся среди чуждого мира. Видно и ей придется стариться одной, с невысказанным обожанием, невоплощенной мечтой, с непознанной тайной, которая брезжила в душе, как осенняя туманная звезда. — Я собираю рассказы очевидцев, а их ведь совсем не осталось. Как вы уходили из Молоды?

— Ох, милая, уходили с большими слезами. Люди плакали, животные плакали. Вся Молода стояла в слезах.

— Как могли животные плакать?

— А вот как, расскажу я тебе. Мы-то жили не в самой Молоде, а в слободе. Папа мой был лошадник, разводил, продавал лошадей. Когда колхозы сбивали, у него всех лошадей отобрали, оставили одну, Зорьку. Нас у отца с матерью было пятеро, сестры и братья, мал мала меньше. Папа этой лошадью кормился. Кому огород вспахать, кому дрова привести. Мы эту Зорьку очень любили. Бывало, хлебушек солью посыплешь, ей отнесешь, она губами нежно берет, чтобы пальчики наши не помять. Благодарно ушами прядет, дышит в лицо. Когда объявили, что Молоду зальют и велели переселяться, папа что-то такое сказал, что за ним пришли с наганами и увели, больше его не видели. Зорьку со двора забрали, отвели в казенную конюшню, чтобы на ней вывозить переселенцев. Остались мы с мамой малые дети. Сосед ей говорит: «Ты жди, что и за тобой придут. Приготовься. Когда хозяина забирают, следом арестовывают хозяйку с детьми». Мама все наши вещички наготове держала, пальтишки, ботиночки, кулечки с едой. Каждую ночь ждала, что в избу постучат. И вдруг, правда — среди ночи стук в окно. Мама нас всех разбудила, стала одевать, а в окно еще и еще стучат. «Сейчас открою, только детей одену»! Всех пятерых собрала, вывела в сени. Темно, холодно. А тот, кто снаружи, услышал, что мы в сенях, и давай в дверь стучать. Мама говорит: «Иду, открываю»! Открыла, а там Зорька стоит. Она и в окно и в дверь головой стучала. Ушла с коновязи. Мама кинулась к ней, обнимает, плачет. И Зорька плачет, большие такие слезы из глаз бегут. «Зоренька, Зоренька, что ж теперь с нами будет»! Ночь Зорька простояла в конюшне, а утром мама ее отвела обратно. Вот я и говорю, что люди плакали, и животные плакали, и вся Молода была в слезах.

Ольга Дмитриевна представляла холодные сени, в которых топтались укутанные дети. Раскрытую дверь и осеннюю луну, окруженную туманными кольцами. В их синеватом свете — горбоносая лошадиная голова, огромные, в черных слезах, глаза. И было ей невыносимо печально, жаль ту исчезнувшую лошадь, и исчезнувших людей. Куда-то канули их страдания, канули их слезы и жизни, и канет она сама, сидящая в этой маленькой комнатке перед чайником с полустертым цветком. И от этого — такая печаль и боль.

Обе женщины сидели, и глаза у них были в слезах. И от этих слез было им хорошо.

— Я что тебе, Оленька, хочу сказать. Ты Молодой интересуешься, так поезжай в село Звоны, которое у моря по правому берегу. Там живет отец Павел, глубокий старик. Он, говорят, охранником был, когда выселяли Молоду, и много грехов натворил. А после раскаялся, стал монахом, приехал туда, где творил злодеяния. Отмаливает их у Бога. К нему много людей приезжает. У него дар предсказывать. Он и тебе предскажет. Объяснит твою судьбу. Только уж очень стар, может, умер.

Евгения Порфирьевна задумалась, погружаясь в дремотные воспоминания, в которых потекли перед ней люди и города, долгие зимы с черными деревьями и краткие весны с синими подснежниками, и любимый человек в железнодорожной фуражке прижимал ее к своему молодому сильному телу. Она не задерживала Ольгу Дмитриевну, когда та поднялась. Только тихо, с закрытыми глазами, улыбнулась.

Ольга Дмитриевна пробиралась сквозь старый город к микрорайону, где обитала в однокомнатной квартирке на девятом этаже бетонной башни. Улочки города были кривые, освещенные вечерним солнцем. Из дворов пахло сырой землей, там играли дети, качались развешенные на веревках простыни, и дома с лепными карнизами, пухлыми колонками и аляповатыми вывесками казались лубочной картинкой «а ля рюс», сделанной на потребу иностранным туристам. Она жила в этом городе второй год, без друзей, без любимых. Чувствовала себя странницей, совершавшей долгое паломничество к заветной цели, перед которой возникла преграда. Море не пускало ее в чудесную страну, заповедное царство, желанную родину, где она никогда не бывала, и которая привиделась ей в сновидениях. Сны поднимались, как встают из вечерних вод освещенные зарей облака, и она пошла на эти розовые, малиновые, золотые видения, которые стали ей дороже яви. Дороже парижских салонов и кабаре, где она пела шансоны и русские романсы. Дороже общества утонченных художников, архитекторов и дизайнеров, среди которых текла ее парижская жизнь. Дороже темноглазого философа и эстета Леона, проектировавшего отели на островах Красного моря, похожие на стеклянные деревья, — он брал ее с собой в золотые пески пустынь, на белые пляжи теплых морей, в малахитовые заросли карибских атоллов. Неодолимая, мучительно — сладкая сила повлекла ее к этим русским холодным водам, под которыми сгинула ее родина. Не умерла, а томилась под толщей студеных вод, молила о вызволении, о чудесном спасении, избрав ее спасительницей. Неумолчно звали голоса, никогда не звучавшие прежде, но тайно любимые. Являлись лица, которых никогда не видала, но в которых находила черты ненаглядных и милых. Открывались дали с монастырями и храмами, где никогда не молилась, но они были чудесно знакомы. Она приехала в Рябинск с безумной и сладостной мыслью, — поднять из воды Молоду. Это было возможно, доступно. Существовало тайное слово, страстная молитва, небывалый поступок, после которого воды отхлынут. Во всей красе, многолюдная, населенная добрым народом, предстанет Молода, ее сокровенная Родина, где в дубраве стоят золотые врата. Распахнутся, и из райских врат излетят на Русь благодатные силы, спасут страну от погибели.

Она шла, предаваясь мечтаниям, отыскивая в себе заповедное слово, прислушиваясь к сердцу, где должна была возникнуть молитва. Сердце растворяло алые лепестки. Еще немного, и раздастся молитвенный возглас, от которого отхлынет вода.

Сзади взревело. Огромный, уродливо-черный джип прижал ее к стене дома. — стальной оскаленный бампер, пучеглазые фары, жирные чешуйчатые шины. Темное стекло опустилось, выглянула голова, костяная, с безволосым черепом, ямами щек, проломленной переносицей. Сияли бешенные, васильковые глаза. Кривые губы раскрылись, обнажив ряд золотых зубов. Голова, похабно подмигнув, сказала:

— Давай, садись, краля. Развлечемся, — рука, усыпанная перстнями, потянулась из машины, норовя схватить ее за косу.