Скорость тьмы [Истребитель]: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он заискивающе посмотрел на обоих, но в глубине его масленых, упрашивающих глаз точно и холодно светились стальные точки опытного властолюбца и стяжателя. У мэра в городе был немалый бизнес. Он контролировал жилищно-коммунальное хозяйство. Не слишком заботясь о чистоте дворов, ремонте строений и исправностях водопровода, он собирал с жителей Рябинска немалую дань. Его жена владела сетью торговых точек, которые располагались в самых людных, бойких местах, а его дети имели несколько бензоколонок в городе и на трассах. Назначенцы мэра управляли городскими такси, платными автостоянками и городской телефонной станцией. Конторы ритуальных услуг и «кладбищенский бизнес» также приносили устойчивую прибыль. Скрытые доходы он получал от торговли земельными участками, войдя в непрозрачные отношения со строительными фирмами. Любая коммерческая деятельность, любой клочок городской территории, любое торговое заведение питали его благосостояние. Город был опутан цепкой паутиной его интересов, платил мэру невидимую десятину.

— Признаюсь вам, друзья, как я устал от этой обузы, — тащить на себе город столько лет. Видит Бог, — мэр обернулся на образ и бегло перекрестился, — Ушел бы я на покой и остаток лет прожил в уединении, на берегу нашего Рябинского моря, предаваясь, как говорится, созерцанию закатов и восходов. Но кому передать город? Спокойствие мнимо, страсти клокочут. Наши бандиты только с виду бизнесмены, а под мышками у них пистолеты. Кавказцы кишат на рынках, и черт знает, что у них там под прилавками, — наркотики или гексоген. «Бритоголовые» бродят с арматурой, заточками и цепями. Какие-то «красные мстители» с ручными гранатами тренируются в старом карьере. «Антифашисты» выступают против «фашистов», не знаю, где они их нашли. Панки, как черти чумазые, с зелеными и синими хохлами, вылитые попугаи. Сатанисты ночами бузят на кладбищах, колются шприцами, на могилах устраивают оргии. Это же гремучая смесь, спичку кинь, и город взлетит. Уверяю вас, это большое искусство управлять городом в условиях демократии. Это вам не тоталитаризм, — сделал рейд, сгреб пару десятков бузотеров, и все спокойно, — мэр, согбенный под бременем власти, приносил себя в жертву согражданам. Из последних сил, но продолжал служить городу, не ради корысти и честолюбия, а единственно во имя благополучия горожан.

— Как вы правильно все сказали, — сочувственно кивал ему Мальтус, — В народе, как в любом живом организме, таится столько вирусов, столько скрытых болезней. И чума, и скарлатина, и корь, и СПИД, и палочка Коха. Пока вокруг все нормально, человек живет и горя не знает. А чуть похолодало, подул сквознячок, сырости прибавилось, и все эти вирусы разом превращаются в эпидемии, начинают косить народ направо, налево. Вы, Анатолий Корнилович, замечательный врач, опытный лекарь. Держите эти эпидемии под контролем. Не даете русской чуме вырваться наружу.

— Я бы эти вирусы подавил в зародыше, — резко возразил Ратников, раздражаясь соседством с Мальтусом. Велеречивый, искусстный в лести, тот и был рассадником тлетворных микробов. Инфицировал город множеством болезней и хворей, которые тлели в отравленном народе, лишали его воли, чести и совести, множили преступления, губили молодое племя. Мальтус казался ему существом, имевшим иную, нежели он, Ратников, природу. Основывал свою деятельность на иных, противоестественных законах бытия. Пил отравленные соки из тлетворной, насаждаемой им же среды. Мэр был союзником Мальтуса, вкушал капельки разноцветного яда, которые копились в химически-ярких соцветиях, — в вывесках казино, ночных клубов и дорогих ресторанов. — Тоталитарный строй, о котором вы упомянули, Анатолий Корнилович, это — реанимация, в которой нуждается попавший в катастрофу народ. Не сомневаюсь, вы еще вспомните приемы управления, которыми пользовались на заре вашей славной карьеры.

— Не попрекайте меня, дорогой Юрий Данилович, моим коммунистическим прошлым, — без обиды, с добродушным снисхождением произнес мэр, — Мои оппоненты любят мне тыкать в глаза. Дескать, Сыроедов, как флюгер. То он «красный», то «белый», то «коричневый». Да хоть бы «серо-буро-малиновый»! Мне ведь важно не то, какой портрет висит на стене, — он бегло оглянулся на лики двуединых правителей, — А чтобы народу хорошо было. Чтобы эта свистопляска, которая началась в нашем царстве — государстве, и которая еще не окончилась, — чтобы она не так больно била по людям. А то ведь народ у нас совсем замордован. Я хоть и не без греха, и не господь Бог, а город наш сберег от «великих потрясений», как говорил Столыпин. И беречь буду. И вы, мои дорогие собратья, поможете мне в этом, не сомневаюсь.

Ратников не любил мэра. Знал его подноготную. Был вынужден мириться с ним, решая с его помощью множество повседневных задач, связанных с существованием завода. Видел достоинства старого хитреца, умевшего ладить с губернскими выскочками и с чванливыми московскими однодневками. Сыроедов поддерживал в Рябинске устойчивость и, пусть незначительное, но неуклонное развитие. Ратников предпочитал его Мальтусу, как земляне предпочитают себе подобных, а не пришельцев из загадочного и опасного космоса.

— Но теперь, Анатолий Корнилович, поговорим о деле, — сухо, ожидая противодействие, сказал Ратников. — Этот участок земли в бывшей промзоне, как болячка на теле города. Люди подъезжают по трассе и видят весь этот ужас. Свалка, ржавый металл, гниющие фундаменты. В Неваде неопознанные трупы зарывают в пустыне, а у нас — на этом пустыре. Я предлагаю возвести на нем Дом творчества молодежи. Кружки, олимпиады, интернет — залы, обсерватория. Молодежь оставит свои подворотни и пивные ларьки, и будет смотреть на звезды, конструировать модели самолетов и кораблей, слушать лекции выдающихся ученых и писателей — фантастов. Город получит новый интеллектуальный центр, снизится преступность, и воротами в Рябинск будет не ржавый огрызок загубленной советской цивилизации, а сияющий стеклом и дорогим камнем Дворец, символ нашего возрождения.

— Нам бы с вами вонь в подъездах ликвидировать, — вздохнул мэр, — Детские площадки с песочницами хоть кое-где оборудовать.

— А вы бы не хотели, почистив подъезды и построив детские площадки, превратить Рябинск в Город Будущего? В Рябинске живут несколько поколений великолепных инженеров. Их дети выигрывали математические и физические олимпиады. Они и сегодня выигрывают. Это город технократов с очень высоким интеллектуальным уровнем. Такой бесценный потенциал надо задействовать. Пусть в сытой толстокожей Москве строят развлекательные центры, стриптиз бары и заведения для утонченных и сомнительных наслаждений. Мы, вопреки Москве, должны создать у себя центры технотронного будущего, музеи техники, клубы фантастов. Я скоро установлю на заводе суперкомпьютер, самый мощный в Европе. На этом компьютере мы сможем просчитывать будущее, формировать его образ и воплощать его в жизнь. Поэтому я и прошу вас, Анатолий Корнилович, передать пустырь под строительства Молодежного центра. Это будет первым зданием нашего Города Будущего.

Мэр понимающе, с видом рачительного хозяина, кивал, приветствуя предложение Ратникова.

— Уже есть проект? Есть архитектор? — поинтересовался он.

— Молодые архитекторы, мастера «новой волны». Они показывали проект, который чем-то напоминает экраноплан, огромную сверкающую бабочку. Это созвучно с идеей самолета и летающего корабля. Это и Волга, и наш моторостроительный завод, работающий на истребитель «пятого поколения».

— Замечательно, Юрий Данилович, просто прекрасно, — мэр мечтательно сузил глаза, словно представлял крылатое, стеклянное диво. Перевел взор на Мальтуса. Тот улыбнулся:

— Юрий Данилович фанатически предан своему заводу и двигателю и хочет, чтобы весь город строил этот, пока еще не существующий истребитель, — Мальтус улыбался своими длинными змеящимися губами, тонкая смешливость которых неуловимо переходила в злую язвительность, — Юрий Данилович хочет, чтобы каждый, родившийся младенец, с колыбели был записан в токари, слесари, фрезеровщики. Чтобы весь день человек по-стахановски вкалывал киркой и лопатой, а потом плелся в избу — читальню мусолить «Как закалялась сталь» и «Повесть о настоящем человеке». Но сколько же можно наш бедный народ гнать в цеха или приковывать цепями к тачке? Дайте же отдохнуть народу. Дайте ему отдышаться, развлечься, расслабиться. Анатолий Корнилович, — Мальтус согнал с лица выражение злой язвительности и продолжал тоном искреннего адвоката, — Наш город стоит на чрезвычайно оживленной трассе «Москва — Ярославль». Сюда едут иностранные и российские туристы, состоятельные люди, привыкшие к комфорту и цивилизованному досугу. Они вдоволь налюбуются на русские церкви, и им захочется отобедать в хорошем ресторане, поиграть в боулинг или в покер. Они хотят поселиться в комфортабельном отеле, а вечер и часть ночи скоротать в «ночном клубе». Если мы построим на месте этой промышленной свалки современный развлекательный центр, с применением последних технологий досуга, с учетом мельчайших потребностей современного, свободного человека, мы привлечем в Рябинск массу людей с деньгами. Мы вынудим их оставить эти деньги в Рябинске. Мы сделаем наш город привлекательным не только для «людей труда», но и для любителей изысканного, дорогого досуга. Для элиты, для «сильных мира сего». Проект развлекательного центра развешен по городу и вызывает самое доброе к себе отношение. Он тоже чем-то напоминает корабль. Но на этом корабле вы приплывете не в каменоломню, а в райский сад. Уступите мне этот участок, Анатолий Корнилович.

— В этом райском саду, о котором вы так сладко поете, — Ратников едва сдерживал негодование, чувствуя, как гнев давит его больным удушьем, — В вашем райском саду, под райскими яблоньками бродят ошалевшие от наркотиков бездельники. Ева там стоит сотню долларов за час. Вместо Древа Познания там растет иудино дерево с удавленником на суку. Я выбиваюсь из сил, хочу вернуть русскому человеку вкус к настоящей работе, собираю по крупицам уцелевших от распада людей, ставлю перед ними высокую цель, которая всегда одухотворяла русский народ. А вы вливаете в человека отраву, превращаете его в животное. Я не позволю вам растлевать народ. Не отдам вам город.

— Зачем столько пафоса, Юрий Данилович. Город не ваш и не мой. В нем живут не только такие сталинисты, как вы, но и нормальные, без пены у рта, граждане. Народ устал от ваших великих целей, которые начинаются с ГУЛАГа, а кончаются распадом страны. Дайте русским людям нормально пожить. Русский человек пойдет не к вам железки строить, а ко мне, поиграть в боулинг, посмотреть на красивый стриптиз, выпить вкусное вино. Я не хуже, чем вы, понимаю душу русского человека, хотя вы, наверное, думаете, что Мальтус — еврейская фамилия.

— Ну, вы прямо, как черт и ангел, боретесь за душу человеческую, — рассмеялся мэр густым рокочущим смехом. Как пожарный тушит огонь, гасил этим смехом ссору.

Мальтус и Ратников умолкли, превратив словесную распрю в выброс энергий, которые столкнулись, как два невидимых вихря. Имея разную природу, эти энергии испепелили одна другую. И, казалось, вместе с ними сгорела часть пространства, образовалась абсолютная пустота, в которой померк свет, и исчезла материя. Трехцветный государственный флаг в углу колыхнулся от взрывной волны, и перед образом погасла лампада.

— Друзья мои, не время ссорится. Время объединять усилия, — мэр положил на стол большие, властные руки, словно разделял враждующие стороны. — Я услышал ваши предложения по земле. Никому не стану оказывать предпочтение, потому что люблю обоих и бесконечно уважаю. Вынесу этот участок на конкур. На него еще претендует московская строительная фирма. Все решим честно, по закону. Пока я мэр в этом городе, никто из вас не будет обижен. Поэтому, помогайте на выборах.

Он прощался с визитерами, стараясь переполнявшее его радушие разделить поровну между обоими. Ратников и Мальтус на ступеньках мэрии обменялись холодными поклонами. Ратников погрузился в «лексус» и, раздраженный, помчался на завод. Мальтус утонул в салоне «аудио», сладко потянулся на заднем сидении.

Взвинченный, испытывая жжение во всем теле, словно голым продрался сквозь заросли крапивы, Ратников вернулся на завод. Взбегая на второй этаж административного корпуса, где помещался его кабинет, удивлялся тому, как одна человеческая особь может воздействовать на другую. Рождать в ней не просто психологический взрыв или нравственное страдание, но вызывать физиологическую реакцию. Именно так воздействовал на него Мальтус, — закатил ему в мозг слепящий шар гнева, вызвал жжение кожи, как если бы тела коснулась студенистая жалящая медуза.

Распахнул дверь приемной, на которой значилось его имя. Увидел преданное немолодое лицо секретарши. И тут же, на диване для посетителей — женщину, которая куталась в вязанную темную шаль. Ее бледное, красивое лицо с высоким лбом, темно-русая уложенная коса, большие, испуганно-требовательные глаза, заставили Ратникова секунду помедлить. Будто он натолкнулся на невидимую преграду, которая прерывала его бег, его упрямое стремление, его страстное нетерпение. Эта преграда была хрупкой, едва ощутимой, но летящая с огромной скоростью пуля, встречая на своем пути стебель травы, меняет траекторию, отклоняется от цели, пролетает мимо мишени. Именно так, бессознательно, как неведомую помеху, воспринял Ратников мимолетную встречу с глазами женщины. Резко от нее отвернулся, успев бросить секретарше:

— Заместителя по безопасности ко мне!

Влетел в кабинет, оказавшись в пустом знакомом пространстве, защищенный стеклами и стенами от внешних воздействий. Упал в кресло, свесив руки, чувствуя, как стекает с него горячая плазма раздражения, и он остывает среди прохладных дуновений и мягких отсветов.

В кабинете было два стола. Рабочий, с документами и папками, компьютером и батареей телефонов. И длинный стол заседаний, окруженный двумя десятками стульев, на которые, во время совещаний, усаживались руководителя заводских служб. На стене висел планшет с изображением завода, каким тот станет через несколько лет, — с еще несуществующими цехами, испытательными стендами, корпусами конструкторских бюро и лабораторий. И огромная, во всей красе, фотография двигателя «пятого поколения» — его парадный портрет, заменявший портрет Президента, и являвший Образ, которому поклонялся многотысячный коллектив предприятия. На столе заседаний, на стальном штативе красовалась модель самолета, того, что должен был взлететь в небеса, толкаемый мощью двигателя. Ратников, отвоевывая для себя несколько минут отдохновения, созерцал самолет. Погружал зрачки в стеклянные переливы фюзеляжа, плоскостей, хвостового оперения.

Форма самолета была совершенной. Превосходила совершенством изделие техники, словно самолет пребывал в гармонии со всем мирозданием. Он был вписан не просто в воздушные потоки, в геометрию трехмерного мира, в окружности, дуги и завихрения, на которые были рассчитаны его прочный фюзеляж, стреловидные крылья и два отточенных хвостовых плавника. Его шлифовали и вытачивали потоки мировой политики, буря интеллектов, огнедышащая воля соперничества. Он был в созвучии с небесными звездами, среди которых ориентировался в ночном полете. С земными цветами, которые пригибались, когда он проносился на «бреющем». Он был грозным беспощадным оружием, но в нем, казалось, присутствовала нежность и женственность скрипки, рождавшей божественную музыку. Под эту музыку истребитель мчался в лазури, как осколок сверкающего зеркала. Перевертывался и кувыркался, как счастливая птица. Рушился с громом на землю, подобно разящей молнии. Взмывал, словно огненный луч. Становился невидим, превращаясь в пустоту и прозрачность. Или вдруг останавливался, окруженный стеклянным блеском, напоминая застывшее на облаке божество.

Ратников испытывал счастье, созерцая творение, в которое облекалась его мечта. В самолете помещалась цель его жизни, его представления о добре и зле, о русском историческом времени и о собственной жизни и смерти. Тихо улыбаясь, полузакрыв глаза, он приблизил лицо к самолету и поцеловал его, как целуют любимый цветок.

В дверь постучали. Вошел заместитель по безопасности, прервав его созерцание. Подполковник запаса, офицер ГРУ, участник двух чеченских войн, Федор Иванович Морковников, был плечист, с твердыми мышцами, крепкой шеей, на которой сидела круглая упрямая голова. Лицо красное, словно обветренное на морозе, с пшенично-рыжими бровями. Глаза бледно-синие, то бегающие в тревожном непрерывном поиске, то недвижные, как два синих стекла, в которых остановилось непреложное, подлежащее выполнению решение. Волосы бобриком. На выпуклом лбу косой узкий шрам, который погружался в рыжую бровь и вновь возникал на скуле, разделенный незадетым раной глазом. Морковников вошел, по-военному вытянулся, прижимая к бедру тонкую папку с бумагами.

— Вызывали, Юрий Данилович?

— Присаживайся, Федор Иванович. Доложи обстановку, — Ратников с удовольствием посмотрел на своего заместителя, который входил в команду людей, собранных для совместной, требующей преданности и риска работы. — Сначала доложи по заводу, потом по городу.