Было раз, еще раз, в третий раз.
Всякий раз, что я хочу вскарабкаться на подоконник, мать говорит мне:
— Осторожно! Если выпадешь, конец тебе.
— Что это значит «конец тебе»?
— Это значит, что ты переломаешь себе все кости.
— А потом?
— Потом не сможешь больше подняться.
— А потом?
— Потом будешь мертвый.
— А потом?
— Ах, да перестань ты задавать вопросы! Чего тебе еще нужно?
— А потом вы будете меня оплакивать?
— Ну, это утешение невелико. Ни тебе. Ни нам.
Гляжу в окно. И думаю:
«Утешение невелико».
Конечно, думаю, они не хотели бы плакать из-за меня, потому мать и боялась окна.
Я представляю себе, что вскарабкался на подоконник, выпал в окно, поднялся страшный крик, а я лежу внизу, «все кости переломаны», но это только слова, такие же, как «не сможешь встать», — ни того, ни другого не могу себе представить, и не хочу, а хочу представить себе только то, как я уже внизу, лежу и потихоньку подглядываю, что будет дальше.
Я вижу мать, она кричит в ужасе: умер, умер, конец ему.
И плачет: Ох, надо было любить его сильнее. Как любим Эрнушко. Надо было плясать для него. И петь. Покупать ему больше игрушек.
А мой отец?
Отца я не могу представить себе плачущим.
Самое большее — опечаленным, и он говорит: все-таки надо было говорить с ним, как со взрослым. По-настоящему. Но теперь он уже не двигается.
Эрнушко тоже плачет. И Олгушка тоже.
Но Эрнушко при этом думает: я хороший ученик. А только мертвым быть не решился бы. Как он.
И Олгушка: кто будет столько плакать обо мне? Теперь все заняты им одним.
А потом что?
Мертвых я еще никогда не видел.
Я знаю, что мертвых хоронят и по этому случаю мой отец произносит «слово», как в храме. Знаю, что бывают большие похороны и малые похороны, большие полагаются богатым, и за них моему отцу платят больше, чем за малые, но сколько именно, не знаю, нам, детям, никогда не говорят. К «большим» похоронам отец «готовится заранее» и произносит «долгое слово», на малых похоронах, у тех, кто победнее, — покороче, а если кто не может заплатить ничего или «просто не хочет» — только «одну молитву». Меня это очень удивляет, ведь отец постоянно говорит, что перед Богом богач и бедняк равны. Но расспрашивать об этом нельзя, потому что, сколько раз я ни пытался, отец говорил: не твое дело. Ладно, думаю я, все равно я знаю, отчего это — оттого, что всегда нужны деньги и их всегда не хватает. Но почему прямо не сказать?
Бывает, впрочем, и я это замечаю, что отец не смотрит, сколько ему платят. Но так он поступает только с «лучшими прихожанами», то есть с теми, кто «всегда в храме», особенно — если отец «проповедует». Они, как говорит моя мать, «прямо-таки ловят каждое слово» отца, даже если погода скверная или им неможется, а после долго пожимают ему руку или поднимаются к нам в тот же день или назавтра, чтобы «с чувством» поблагодарить за «прекрасную проповедь». Матери случалось видеть в такую пору слезы у них в глазах. На совете общины эти «хорошие прихожане» всегда «на стороне моего отца», хотят «прибавить ему жалованья», готовы исполнить любое его желание, а на праздник всегда посылают нам если уж не что иное, то хотя бы цветы.
Когда один из подобных, пусть даже и бедняк, умирает, мой отец произносит «прекрасную похвальную речь».