Глубокая лыжня (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Один раз он даже присел, спустив штаны. Ничего не предвещало опасности. Низкое северное солнце светил слабо, и чёрный лес с белыми шапками снега на лапах елей казался волшебным. Ближе к Апатитам Володя разогрелся, повеселел и даже стал помогать нам, сам передвигая свои лыжи.

Когда мы добрались до станции, Володя рассмеялся:

- Посмотрите, на кого вы похожи. Ваши морды лица заиндевели, будто вы деды морозы, и заросли снежным мохом.

- А ты думаешь, ты выглядишь лучше? Как ты себя чувствуешь?

- Прекрасно. И даже отлично. Я считаю, что Вадиму нечего меня со-провождать, я совершенно спокойно сам доберусь. Позвоните только моему дяде, чтобы он меня встретил. Вот его номер телефона. Фамилия Гордющенко, зовут Леонид Иннокентьевич. Он зав отделением "Третья хирургия".

И тут мои мыслишки стали суетливо бегать в извилинах лукавого мозга, как мышь, попавшая в лабиринт, в поисках хорошего выхода из щекотливого положения. Иван сказал, что Володю надо доставить до больницы. Это с одной стороны. А с другой стороны, он держится молодцом. Зачем я поеду? Он и сам говорит, что спокойно доедет. Посмотрим, как он будет держаться, когда прибудет поезд. Так не хочется, прерывать поход.

Я купил один билет до Москвы и решил, что второй куплю, если понадобится, на следующей ближайшей остановке. Тем временем мы ждали прихода поезда, греясь в зале ожидания. В буфете я купил пару бутербродов с колбасой и бутылку бледного напитка под названием "Ситро". Поезд прибыл без опоздания. Мы поспешили занять место в вагоне. Володе досталась верхняя полка. Я объяснил проводнику, какой проблемный пассажир ему достался. Он всё понял и без проволочек выдал постельные принадлежности.

- Надо будет помочь ему добраться до туалета, - сказал я.

- Зачем туалет? Я буду подавать ему ведро из-под угля. У нас пассажиры на севере люди сознательные, возражать не станут.

Я торопливо уложил на полку тюфяк, расстелил постель, в головах пристроил Володин рюкзак, чтобы не дуло из окна. На столик положил купленные в буфете бутерброды и поставил бутылку воды. Володя самостоятельно забрался на полку, нам даже не пришлось ему помогать. Это меня немного успокоило, и я перестал сомневаться, правильно ли я поступаю, отправляя пострадавшего товарища одного. Хотя, надо признаться, кошки скребли на душе и карябали совесть. Я накрыл Володю дополнительно его шерстяным одеялом, подоткнул свисавшие концы под тюфяк. Мы попрощались с Володей и поспешили на выход, чтобы успеть до отправления состава посетить начальника поезда, ехавшего, как всегда, в первом вагоне.

Начальник поезда оказался отзывчивым человеком и обещал нам, что он возьмёт ситуацию под личный контроль. Вскоре паровоз протяжно гуд-нул, пробуксовав тяжёлыми колёсами, выпустил тугую струю пара, подсыпал из песочницы на рельсы сухого песку, состав медленно тронулся и поехал, набирая скорость. Мы с Женькой Кондрашовым дождались, пока состав скроется из вида. И, постояв немного в растерянной тревоге, отправились в вокзал, чтобы заказать телефонный разговор с дядей Володи.

Ждать пришлось недолго, телефонистка передала нам, что вызываемый абонент не отвечает. Тогда я заказал разговор с моим отцом, он был человек очень обязательный, я был в нём абсолютно уверен. Он работал заместителем управляющего трестом "Моспроммонтаж", у него был служебный автомобиль - "каблучок-москвич". Как назло телефон отца тоже не отвечал. Звонить домой маме было бесполезно, я знал, что она находится в санатории, где лечится от бронхоэктазии. Пришлось отказаться от телефонных переговоров и сочинять срочную телеграмму на мой домашний адрес. Отец придёт с работы домой, прочтёт телеграмму и сделает всё как надо. Повторяю, я в этом не сомневался. В телеграмме я сообщил, что поездом "Мурманск - Москва" такого-то числа прибудет мой товарищ с обмороженными ногами, его нужно срочно доставить в Центральный госпиталь Министерства внутренних дел, где работает дядя моего друга, профессор Гордющенко. Я попробовал сообщил номер его телефона, но телеграфистка, сказала это передавать не будет, так как не имеет права, потому что такие данные являются секретом. Тогда я приписал, что буду звонить, когда попаду в Кировск.

Покончив с этим делом, мы с Женькой Кондрашовым храбро отправились в обратный путь. Женька связал Володькины лыжи и палки верёвкой и подсунул их сикось-накось под лямки своего потрёпанного рюкзака. Пока ещё было светло, но уже начинало смеркаться. Мы торопились, чтобы как можно скорее добраться до избы. Мы бежали налегке по глубокой лыжне, как по рельсам, активно работая палками. Мороз крепчал, но мы этого не замечали. Вскоре стемнело, вышел месяц и светил нам призрачным светом.

Мне вдруг вспомнился наш московский дворик на Сущёвском валу и наша детская считалка: "Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана, буду резать, будешь ныть, всё равно тебе водить". И я подумал: как это было недавно и в то же время давно. Может быть, это был потусторонний прощальный сигнал, что пришло время расставаться с жизнью.

Однако и без этого света мы не смогли бы заблудиться, так как лыжня была глубока и не позволяла нам от неё уклониться. Мы лишь молились богу (это такая фигура речи), чтобы не пошёл сильный снег - тогда наша судьба могла бы подвергнуться серьёзному испытанию. Мог бы случиться настоящий "полный швах". Однако, бог, видно, нас услышал, снег не пошёл, и через два с половиною часа мы были уже в рыбацкой хижине, в которой ночевали и откуда утром вышли на станцию "Апатиты", транспортируя стоящего на лыжах Володю Гордющенко. Окна в избе уже были не занавешены одеялами, внутри гулял сквозняк, но всё равно в избе было теплее, чем снаружи.

На плите стояла бутылка коньяку и лежала плитка шоколада. Рядом записка: "Женя, это тебе для сугрева. На тот случай, если пойдёт снег, мы будем оставлять зарубки на деревьях. Иван". Для меня в этой записке был скрытый упрёк. Иван обращался к Женьке, он считал, что я уехал в Москву. И я подумал: наверное, я поступил неправильно, что отпустил Володю одного. Так порядочные люди не поступают. Женька понял моё состояние и сказал примиряющее и ободряюще:

- Давай выпьем, чтобы Володя доехал до Москвы без приключений.

- Давай, - согласился я. - Но я не могу из горла.

На полке стояли какие-то ржавые банки. Мы достали две одинаковых, выскребли их от грязи, от рыболовных крючков, очистить их полностью, конечно, было невозможно. Откупорили бутылку и разлили, булькая, в банки поровну. Собрали с пола остатки сена, запихнули его в топку, подожгли, долго чиркая отсыревшими спичками. Огонь озарял наши лица и отбрасывал на стены фантастические тени. Мы выпили, чокнувшись, выплюнули попавший в рот сор и стали грызть шоколад.

- Давай полбутылки оставим, выпьем, когда догоним группу.

- Давай, - согласился Женька.

Мы ещё посидели немного, помолчали задумчиво, как "мыслитель" Родена, пока не сожгли всё сено. Потом поднялись, вышли в морозную темноту, надели лыжи и побежали по глубокой лыжне дальше. Месяц пока ещё освещал нам дорогу, но уже стали набегать тучи. Мы торопились, потому что потеплело, вот-вот мог повалить снег. И он повалил, но мы были уже близко к той избе, где остановилась на второй ночлег наша группа. Мы вбежали на пригорок и вдруг увидели внизу освещённые изнутри слабым светом окна и дым с искрами из трубы, высунутой в форточку. Мы так обрадовались, что закричали "Ура-а!". Мы остановились, я снял с плеча ружьё и шарахнул в небо сразу из двух стволов. Невидимое из-за падающего снега небо осветилось огненным заревом салюта, а округа отозвалась эхом грохота залпа картечи. Я вернул ружьё на место, и мы, ликующие, скатились вниз.

Иван Земцов встретил нас с удивлением:

- Как, - сказал он, - вы вернулись оба? А как же Володя Гордющенко? Ты что, Вадим, - обратился он ко мне, - отправил его одного? Я не могу взять в толк. Так порядочные люди не поступают. Вас, москвичей, видно, не учат элементарной ответственности и товарищеской выручке.

Я вспыхнул от нанесённого мне оскорбления. Меня поразили произнесённые Иваном слова, которые точь-в-точь повторили те, что пришли мне на ум, когда мы с Женькой пили на первой стоянке коньяк. Вместо того, чтобы обрадоваться, что мы остались живы, и вышли целы и невредимы из этой передряги, он не находит других слов, кроме упрёка. А ведь я так много сделал для Володи. Иван оскорбил не только меня, а со свойственным ленинградцам зазнайством всех москвичей. Теперь "Лишь пистолетов пара, две пули, больше ничего, вдруг разрешат судьбу его". Пистолетов у меня не было, дуэли давно уж вышли из моды. К тому же, по большому счёту, Иван был прав по существу. И я, понурив голову, сказал:

- Ты прав, Иван. Прости меня, я поступил, как глупая свинья.

- Да ладно, чего уж там, Сделанного не воротишь.

Мы с Женькой сгрудились возле жаркой печки, сняли с себя верхнюю одежду, потом и нижние рубашки. Они были насквозь мокрые от пота. Мы выжали их прямо на пол и повесили сушить на протянутую верёвку. И в это время, чтобы оправдаться, я стал рассказывать о том, каким молодцом был Володя Гордющенко, что дало мне повод отправить его одного.

- А тебе не пришло в голову, что он мог с полки свалиться во сне. Или потеряв сознание. Что телеграмма не дошла до твоего отца.

- Ладно, Иван, не терзай мне душу. Я сам об этом постоянно думаю. И мучаюсь, как Гаршин. Давай-ка лучше допьём оставшийся коньяк.