MW-04-05: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

является глупенькая блондинка. Ей принадлежит весь мир"

ЧАРЛЗ МАРОВИЦ в "The Listener"

"Мужчины предпочитают блондинок" Именно так сформулировали эту истину киноспецы, те самые гениальные ребята из Голливуда и Лондона, сделавшие так, что в нашем обществе великие кинозвезды испол­няют роли, зарезервированные ранее лишь для королей. Сделали они это с помощью англосаксонских блонди­нок - Джин Харлоу, Мей Вест, Джейн Мэнсфилд, Дайаны Дорс, Грейс Келли и суперзвезды - Мерилин Монро, а известный американский режиссер, Билли Уайлдер, свел это в самую короткую из научных дефиниций: "Блондинка с хорошим бюстом". Другой патриарх американского кино, повелитель триллеров, Альфред Хич­кок, так ответил на вопрос, почему в его фильмах представлены исключительно блондинки:

- Потому что у них имеется все, что надо, и они такие таинственные...

Уайлдер, обожающий все обосновывать научно, объяснял эту тайну тем, что у блондинок, якобы, име­ется фоликулин, дамский гормон, который, помимо того, что осветляет волосы, вызывает то, что "блондинки становятся вдвойне женственными". Тогда он не объяснил, почему же мужчины предпочитают блондинок даже тогда, когда их золотистость, платиновость и пшеничность является результатом косметических операций (окрашивание, осветление перекисью водорода и т.д.). Уже древние египтянки прекрасно знали о том, что ис­тинный цвет волос не имеет никакого значения, зато не без значения пресловутый "гормон" в глазах мужчины, реагирующего на светлый цвет волос, и потому окрашивали свои волосы золотом золотистая прическа в Египте фараонов была обязательным атрибутом красоты. Черноволосые европейки, помня о том, что Церера и Венера были блондинками, поступали точно так же, хотя несколько веков их пугали - даже в поэзии (см. французские вирши Филлипа Боскье) Божьим гневом, пред которым нельзя появиться с фальшивым цветом прически. Они не обращали внимания (особенно упорно в эпоху Ренессанса) на эти запугивания - все желали быть красави­цами, следовательно, блондинками, даже ценой наказания на Страшном Суде. Черноволосые итальянки по не­скольку часов в день просиживали в специальных беседках на крышах со специальными шляпами "Solana" на головах; такая шляпа была открыта сверху, и ее широкие поля закрывали лицо и плечи, волосы же выбрасыва­лись через дыру на те же поля и поддавались палящим солнечным лучам, фиксировавшим светло-желтую окраску. Как показали исследования, проведенные в современной Франции - всего лишь 7 процентов блонди­нок имеют естественный окрас волос, все остальные поменяли оригинальный цвет на светлый, поскольку блон­динки более "в цене".

Тем более, не мог Уайлдер выяснить, почему же наисильнейшим архетипом является легендарная "блондинка-дурочка", потому что этого не ведает никто из богов, и даже все вместе взятые. Это одна из тех загадок Вселенной, за раскрытие которой автоматически получают Нобелевскую премию.

Сознанию неопознанного притяжения к "блондинке-дурочке" исполнилось, по-видимому, уже больше 400 лет, но само притяжение достигает Рая и Евы. В отличие от жестоких, агрессивных и вечно поучающих женщин, которые - не обращая внимания на цвет волос - не являются "блондиночками-дурочками", из нее во­допадом изливаются совершенно иные свойства. В ней доминирует доступность, впечатлительность и безза­щитность. Женой она бывает очень редко как правило, она не принадлежит к какой-нибудь конкретной соци­альной системе, такой как семья или дом, ибо уже мифологизирована мужским подсознанием и является по­пыткой бегства (скорее в мечтах, чем наяву) от мрачной действительности вышеупомянутых систем или инсти­тутов, убежище весьма привлекательное. Она не принадлежит какому-либо классу, а если даже и (такое проис­ходит весьма часто) родом она из низов, тогда ее неотесанность становится изюминкой собственной личности. Она не притворяется начитанной или же интеллектуально развитой (Сартр: "Предпочитаю женское, а не муж­ское общество, так как терпеть не могу интеллектуальных бесед"). Она не жонглирует идеями, не признает ка­ких-то теорий. Ее разрушительной силой является sex appeal, сконцентрированный до размеров, превышающих нормы супружеской верности.

Первейшим ее атрибутом, без которого никогда она не стала бы "дурочкой-блондиночкой", это красота ее лица - вечно невинная физиономия с широко распахнутыми глазками, память которых хранит все тайны мира мужчин, сотни узнанных ею мужских тел, комплексов и мегаломаний. Это атрибут, очевидный настолько, что привлекательная дамская или мужская мордашка с сотворения мира всегда будет впереди. Гарольд Сигелл, на основании исследований, проведенных в США. еще в 1976 году показал, что красивое лицо обвиняемого существенно влияет на решение присяжных относительно длины срока наказания (более мягкие приговоры), а множество других исследований, проведенных во многих странах, бесспорно доказали, что люди с красивой внешностью как правило считаются более личностно ценными и интересными. На этом основывается вся исто­рия любовных отношений - одно из самых паскуднейших жизненных правил подтверждается фактом того, что истинную страсть пробуждают лишь красивые женщины и мужчины. Всем остальным остается лишь утешаться своими духовными, моральными, интеллектуальными и т.д. достоинствами, но каждый раз, когда они видят опережающего их на вираже красивенького дурачка с золотым перстнем и беззаботной грацией в танце - черная меланхолия гарантирована на неделю. Самая разумная женщина предпочтет мудрецу прилично выглядящего придурка (Налковска в "Дневниках": "Я готова отдаться по-всякому этому ничего не стоящему, но красивому господину"). Самый утонченный мужчина пригласит на танец красотку с куриными мозгами.

Вторым атрибутом "глупенькой блондиночки" становится ее оптимальное и молодое тело, само собой объясняющее, зачем Провидение сотворило именно такую анатомию, и пробуждающее в мужчинах звериные инстинкты. Причем, в каждом мужчине, от чистильщика сапог до профессора, выдающегося знатока теории относительности, ибо для каждого из них бесконечность значительно короче ног "блондиночки-дурочки". При­чем, в теории профессор имеет у нее значительно меньше шансов. Чрезмерный интеллектуал, не ограничиваю­щийся сплетнями и анекдотами, не излучающий на той же частоте сексуальной волны, что и "блондиночка-ду­рочка", может ее перепугать, потерять у нее собственный шанс и может быть отослан к более образованным, хотя и гораздо менее привлекательным физически женщинам, зато отвечающим представляемому им самим стилю и уровню беседы, она же подружится с придурочным болельщиком регби, отвечающим исключительно междометиями и являющимся для нее воплощением всех мужских достоинств. Но это вовсе не правило и совсем не означает, что если интеллектуалу, для которого тело "блондиночки-дурочки" всегда будет наркоти­ком, удастся овладеть им (гораздо чаще она отдается ему за деньги, либо ради его славы) тем самым скомпро­метирует себя. Ибо, с одной стороны наша сладенькая девонька слишком опытна в "ars amandi", чтобы не под­шучивать над эротическими попытками человека, знающего лишь несчастные, обязательные супружеские ор­газмы, но с другой стороны, весьма часто интеллигенты гораздо более изысканы и изобретательны в любви, чем придурки, надувающие свои мышцы в бассейне. Как таковых правил не существует - никто не ведает, ка­кое чудо в данный момент может притянуть "блондиночку". Но катастрофой становится супружество чрезмер­ного "яйцеголового" с этим секс-архетипом, случается, катастрофой немедленной. Дагмар Соренсее из Мальмё - о случае с которой оповестили все крупные пресс-агентства - обратилась в суд за разводом на следующий же день после свадьбы, поскольку ее муж, профессор истории, всю первую брачную ночь сидел на краю постели и так долго и нудно рассказывал о древних обычаях, имеющих отношение с этой ночью, что заснул сам.

Третьим обязательным атрибутом "блондиночки-дурочки" является содержимое ее серого вещества. Фридрих Ницше: "В теле твоем больше ума, чем во всей твоей мудрости. И кто знает, для чего телу твоему вся его мудрость?" Конрад Лоренц: "Так же, как я не знаю действительно великого ученого, который физически был бы похож на Аполлона, так не знаю я и идеально красивой женщины, одаренной хотя бы сносным умом". Именно эти высказывания и используют все те умные женщины, которые с наслаждением обменяли бы свой прекрасный ум на красивое личико, а так же многочисленные дамы бальзаковского возраста, более элегантно называемого "entre deux ages", чтобы исключить "глупеньких блондиночек" из игры ("Конечно, она красавица, но довольно ограниченная, и ты только глянь какая бесстыдная! Ну что же, если ума ни на копейку..." и т.д. и т.д.), хотя усилия эти заранее обречены на неудачу. Нет, это правда, даже самая прекраснейшая девица "не мо­жет выдать больше, чем имеет", но того, что имеет, вполне достаточно, чтобы ослепить, разоружить и подчи­нить себе практически любого мужчину, заставить его перечеркнуть самые возвышенные идеалы и забыть о всяческих моральных критериях, выработанных в прежней, упорядоченной и привычной жизни, и заставить вычерчивать в собственных снах карту чувственности, переполненную дикими островами, на которых хотелось бы установить собственный флаг. Ведь большинство мужчин отличается таким видом сексуального притяже­ния, которое тревожится и высыхает, встречая излишний женский интеллект (мнение, представленное в "Marie Claire", май 1980 года: "Что поделать, что поделать, нельзя скрыть тот факт, что рядом с интеллигентными женщинами мужчины чувствуют себя не в своей тарелке"). Когда Ромену Роллану, который делил женщин на смазливых глупышек для постели и умных дурнушек для бесед, удалось как-то раз "подцепить" "дурочку-блон­диночку", а та неожиданно оказалась энергичной интеллектуалкой - писатель запаниковал, сбежал и долгое время лечился от невроза. Милая болтовня, всяческая чушь и "хи-хи, ха-ха" "блондиночки-дурочки" в глазах мужчины являются одним из притягательных элементов и освобождают атавистичные пружины, превращаю­щие каждого из них в самца. Вечно хорошее настроение, веселье и шуточки всегда в колоссальной цене у муж­чин, которым осточертели страдальческие мины в собственном доме.

И наконец, четвертым атрибутом "блондиночки-дурочки" является ее жестокость, напоенная преду­мышленностью или же невинностью зевка. Род этой жестокости для нас не имеет значения, ибо само уже су­ществование этой женщины становится наивысшей жестокостью для эгоцентризма самцов, каждый из которых не может ее либо иметь, либо удержать, либо же должен насиловать собственный ум, чтобы приспособиться к ней и т.д. и т.д., а все вместе чувствуют себя как-то более или менее порабощенными и обманутыми. "Блонди­ночка-дурочка" правит ними как сама того желает. Потому-то, отдавая отчет в ее жестоком превосходстве и не забывая о ее глупости, в ответ на это они переносят на всех женщин мнение об умственной неполноценности всех представительниц прекрасного пола. Ну кто же не знает всех тех мужских разговорчиков за рюмочкой, в которых все женщины - дуры, а мы их жалеем, мы себе можем это позволить, в конце концов, к чему-то и они пригодны. В подобных разговорах обычно звучат неподходящие для печати выражения о женщинах. Удиви­тельно: ведь каждая из них в определенные моменты своей жизни получает страстные письма, наполненные выражениями, напоенными любовью, тонкостью чувств и небесной влюбленностью. Каждый такой умник, ко­торый в компании свободно оперирует подобной "мужской философией", в какой-то момент подобен клоуну, который молитвенно пал на колени на песке цирковой арены пред кружащейся танцовщицей в незабываемом "Le Rappel" Тулуз-Лотрека. Эта картина открывает пятый зал MW.

Привлечение ради ухаживания "блондиночки-дурочки" блестящей эрудицией, равно как и обратный метод, соглашение с глупостью, что выбирают многие, имеют ничтожную ценность, ибо обо всем решает прежде всего тот неуловимый нимб, поддаться которому "блондиночка" как раз решила и настроена на это, а в самом конце списка стоит физическое состояние, она же обязана быть либо самой высшей пробы, либо вообще пробовать и не стоит. Как я уже вспоминал, это грозит либо выставлением себя в смешном виде, либо чем-то намного худшим - супружеством с желающей выбиться "глупышкой". Из истории нам известно, что эти архе­типические создания покоряли самых знаменитых мужчин, разбивали самые стойкие супружества и тем самым занимали высочайшие общественные позиции. Чуть ли не энциклопедическим примером является знаменитей­ший министр иностранных дел Наполеона, князь Морис Талейран, хромец, но дамами обожествляемый и лю­бимый, потому что власть всегда привлекает желание дам, ну а физические недостатки... Женщины всегда счи­тали, что у мужчины может и не быть руки или ноги, лишь бы не был калекой. Так вот, Талейран, как и все опытные мужчины, очень любил глупенькие, великолепно подходящие в качестве любовниц существа с воло­сами цвета созревшего банана (уже Платон, когда описывал Атлантиду, восхищался этими "плодами, которые весьма трудно хранить, что являются забавой и дают наслаждение"). Таким вот существом с чудной фигуркой, пышными светлыми локонами, голубенькими глазками и курносым носиком была Катарина-Ноэль Ворле, ко­торая в Индии вышла замуж за англичанина, мистера Гранда, но тот весьма быстро с нею развелся, поскольку терпеть не мог непрошенных ночных посетителей, которых его служащие постоянно ловили в спальне миссис Гранд. Тогда прекрасная Катарина выехала в Европу и заблистала в Париже в качестве одной из так называе­мых "горизонтальных дам", а поскольку это был еще Париж Революции, в котором за любую мелочь можно было очутиться в тюрьме, ее арестовали. Талейран, с которым считались, спас красотку, аргументируя сле­дующим образом:

- Прошу принять во внимание, что глупость этой женщины переходит всяческие границы, и что она во­обще ничего не понимает.

Власти Директории освободили Катарину, поскольку аргумент этот был неопровержимым. Ее глупость уже тогда была настолько легендарной, что каждая чушь, совершенная в городе на Сене и каждый высказанный идиотизм сразу же приписывались миссис Гранд. Хотя, ума у нее хватило, потому как, когда в 1802 году Напо­леон потребовал от Талейрана, чтобы тот женился, Катарина знала достаточно много секретов, компроменти­рующих министра, и заставила его привести себя к алтарю, отметя соперниц, находящихся в, казалось бы, бо­лее выгодной исходной позиции. Талейран, родившийся в великолепной аристократической семье, переболел этот мезальянс с женщиной низкого происхождения, которая вдобавок своими глупейшими замечаниями в об­ществе еще сильнее свое плебейство подчеркивала, и, делая хорошую мину при плохой игре с "блондиночкой-дурочкой", риторически утешался:

- Но ведь жена-дура не может компрометировать умного мужа.

Компрометировать может лишь та, которая считается умной.

Сейчас же достаточно сказать то, что Талейран был отцом великого французского художника Делакруа (объяснения по данному делу я дам в зале Х), и мы сможем перейти к сути дела - к коллекции картин, запол­няющих в MW зал номер пять.

Художники всегда любили блондинок (Войцех Коссак, который женился на Марии из дома Киселецких - понятное дело, блондинке утверждал, что "блондинки - женщины вдвойне"), так же как сейчас их любят ав­торы фотографий в календарях и иллюстрированных журналах. Ибо, что есть обнаженная "pin-up-girl" ["де­вушка с плаката", буквально же - "девушка, которую подвешивают с помощью булавок" - прим. перев.], вися­щая в автомастерской, танке, кабине дальнобойщика, над столом чиновника и над моряцкой койкой, как не обя­зательная "блондиночка-дурочка"? Художники открыли ее несколькими веками ранее - как раз с того времени, когда уже разрешили писать женскую наготу. Но этого времени ждали они весьма долго.

В течение почти двух тысячелетий нашей цивилизации в искусстве доминировала мужская обнаженная натура. Нагие боги и атлеты античности, которая к наготе имела гораздо более здоровое отношение, чем в ны­нешних поколениях, не были проекцией сексуальных эмоций. Их несколько нарциссические, обнаженные фи­гуры, заколдованные в мраморе или бронзе, позволяли обществу почитать свою дисциплинированную мужест­венность, свои достижения и силу собственной культуры. Скульптурные богини были, как правило, покрыты, хотя Венера временами и показывала зрителю свои божественные ножки и груди, но это не было необходимым до тех пор, пока обнаженная натура в искусстве не была воспринята как воплощение мужских желаний. Хри­стианство, враждебно относящееся к сексу и истерически закрывающее гениталии античности всякими там листиками, допустило на холсты и распятия лишь фрагмент Иисусовой наготы, и запрет этот лишь усилил артистический голод. Освобождение принесло Возрождение, во время которого и началась доминирование женской обнаженной натуры. После квакерства Средних Веков это было революцией: публично обнажить пре­лести другого, более интимного пола! Женская обнаженная натура уже не воплощала в себе ни общественную гордость, ни вдохновение - она отвечала вкусам и эротическим фантазиям индивидуального потребителя.

Таким вот образом с женщина были сняты покровы, и каждый мог теперь глядеть. Как писал Маку­шиньский: "Эта несчастная ошибка жизни, которую каждый желает видеть голой". Но уж когда все это нача­лось - оказалось, что осознал это, просматривая самые знаменитые во всей истории живописи картины с обна­женной натурой. Девяносто процентов (а может даже и больше) художников в своих программных обнаженных натурах написали блондинок. Как минимум половина из них писала только блондинок. Здесь не может быть никаких сомнений - это колоссальнейшая галерея золотоволосых дам, целая армия голеньких блондинок, в те­чение нескольких веков марширующая в наши современные музеи и частные коллекции. Получается, будто брюнетки и шатенки погибли от какой-то заразы и уже просто невозможно найти натурщицу с темными воло­сами. Но ведб мы-то знаем, почему так "мужчины предпочитают блондинок".

Трудно сказать, кто первый отважился и написал обнаженную женщину. В часовне семейства Бран­каччи флорентийского собора Св. Марии дель Кармине Мазаччо (1401-1429) и Мазолино да Паникале (1383-1477) уже в третьем десятилетии XV века написали Рай с обнаженными Евами, в которых эротизма было ни на грош, но которые были блондинками. Потом пришел Ганс Мемлинг (после 1430-1494), который создал "оше­ломительное изображение обнаженной, хотя и несколько недостаточно упитанной Вирсавии" (Майкл Левей), и в триптихе которого "Страшный Суд", созданном перед 1473 годом, буквально роятся совершенно голые жен­щины, одни блондинки, но все еще в библейской сцене и в массе, а оба этих момента снимают эротизм так же действенно, как и переполненный нудистский пляж. Возможно, что перед Боттичелли был еще Лука Синьорелли (после 1441-1523), в картине которого "Пан" блондинка-Венера совершенно обнажена, но все равно, первым типично светским, понимаемым в современных категориях считать произведение Боттичелли.

Раннеренессансный флорентийский художник Сандро Боттичелли, настоящее имя которого было Алек­сандро ди Мариано Филипепи, дважды, около 1480 года (нечто вроде первоначальной версии), а потом в 1486-1490 годах (окончательная версия) написал полностью раздетую женщину в аллегорических картинах "Рожде­ние Венеры". Нагая, красивейшая девушка-богиня стоит будто в лодке в огромной ракушке на поверхности слегка волнующегося моря. Струи просвеченных солнцем золотых волос взлетают на ветру вокруг ее головки и могучим каскадом спадают на спину, окружают бедро и, поддерживаемые рукой, прикрывают холмик лона. С левой стороны кадра вздымающиеся в воздухе персонификации Зефиров сильными дуновениями подталкивают Венеру к берегу (это символизирует, что чувства приводят к страсти), а там уже ожидает богиня весны Хора с платьем, чтобы прикрыть наготу прибывшей. С формальной точки зрения холст этот был иллюстрацией одного из мотивов поэмы "Джиостра" придворного поэта дома Медичи - Полициано (в свою очередь, Анджело Поли­циано был вдохновлен гомерическим гимном, обращенным к Афродите). В действительности же это была ми­фологизированная проекция чувств Боттичелли к своей дальней родственнице Симонетте.

Сказочной красоты блондинка, родившаяся около 1451 года, Симонетта Каттанео своей восхититель­ной красой бросила на колени всех поэтов, музыкантов и скульпторов Флоренции. Ее называли "Прекрасной Симонеттой" или же по-просту - "Ля Беллой". Боттичелли познакомился с ней в 1472 году, когда она в шест­надцатилетнем возрасте выходила замуж зп Марко Веспуччи. Но, как и всякая "блондиночка-дурочка" верной оставалась недолго. Когда в 1475 году двоюродный брат Лоренцо Великолепного, Джулиано Медичи, устроил грандиозный рыцарский турнир в честь сеньоры Веспуччи - все знали, что это праздник для его любовницы. В то время Джулиано заказал у Боттичелли портрет Симонетты на знамени, с которым должен был выступать на турнире. Вскоре после того, на двадцать пятом году жизни, "Ля Белла" умерла от туберкулеза. После ее смерти правитель Флоренции, Лоренцо Медичи (Лоренцо Великолепный), обратился к Боттичелли с просьбой написать "Рождение Венеры" с изображением Симонетты, говоря при этом: "Красота ее при жизни была радостью для наших глаз, пускай же сейчас утешит нас ее далекий отблеск..." Боттичелли только того и ждал и создал первую типичную обнаженную женскую натуру, хранящуюся в настоящее время (финальная версия) во флорентийской "Галлерия делли Уфицци" и оцененную как самая дорогая обнаженная женская натура в истории искусства (ее стоимость - 40 миллионов долларов!). Симонетта на этой картине, напоенной тончайшим колоритом, залитой весенней деликатностью чувств художника к модели, стыдлива и недвижна как античная статуя, что можно объяснить стремлением Боттичелли соотнести ее с традициями древней Венеры Стыдливой и с одной из про­павших в веках картин античности ("Венера Анадиомена" Апеллеса), но она к тому же печальна и вроде бы даже разочарованная - разве же такой приходит весной на Землю богиня любви? Почему же ее лишили радости чувств и счастья, проистекающего из чуда возрождения природы? Не отражается ли в этом беспомощность ху­дожника, не воспринимающего поэзии гетеросексуализма? (Сам Боттичелли был гомосексуалом). Возможно и так, прибавляя к этому и вполне понятную печаль других людей, что она умерла такой молодой, оставляя так много неисполненныз обещаний и снов? Возможно, именно потому на обеих картинах она такая летучая, взды­мающаяся в пространстве, наполовину божественная - наполовину людская, будто призрак из потустороннего мира, почти что прозрачная - так сильно связующаяся с миром духов, что впоследствии критики будут писать о "болезненных флорентийках Боттичелли".

Я написал "модель". Только это не совсем так. Лицо наверняка "снято" с живой модели во время сеанса позирования. Боттичелли писал ее портрет еще до смерти Симонетты, а затем размножал во многих картинах те черты, которые и так никогда забыть бы не смог. Но вот нагое тело? Позирование обнаженной перед художни­ком в расчет не входило, это вам еще не те времена, когда сестра Наполеона, Полина Боргезе, и не станет скры­вать, что позировала перед Кановой совершенно голой. Что оставалось? Профессиональные модели. Такой профессии тогда еще не существовало, посему роль моделей исполняли любовницы художников, а прежде всего служительницы древнейшей на свете профессии, проститутки, наградой для которых стало то, что их лица теперь принадлежат Мадоннам, перед которыми в храмах молятся толпы.

Век XVI, когда умер Боттичелли, был последним столетием огромного общественного успеха и уважае­мого статуса проституток. В те времена представительницы их цеха принимали обязательное участие в каждом большом тожестве на итальянской земле. Вплоть до 1548 года такая делегатка занимала место на официальной трибуне рядом со светскими и церковными вельможами и была единственной женщиной среди них. Шлейф подобных связей тянулся уже тысячелетиями, а стоит помнить, что в священные храмы проститутки пришли в глубокой древности, причем не через иконографию, но во плоти. Во многих древних державах проституцией занимались в культовых местах, а полученные за это деньги отдавали богам. Свой стыд в качестве жертвы во­злагали на алтарь занимавшиеся проституцией в храмах жрицы многочисленных богинь (финикийской Астар­ты, армянской Анити, Великой богини сирийцев в Гелиополисе и т.д.). В Карфагене девушки занимались раз­вратом пред глазами божества, а собранные деньги копили на приданое. Демосфен провозгласил прекрасную речь в защиту проститутки Неаеры в храме Кибелы. Министр государственной казны империи Александра Ве­ликого, Гарпалос, поставил своей любимой куртизанке как богине Афродите два памятника (в Афинах и Вави­лоне). Победу над персами при Саламине греки приписывали молитвам женщин легкого поведения. Солон по­ставил храм в честь Венеры на деньги, собранные хозяйками публичных домов, а ощущавший в себе тот же самый дух, что и древние, Вильгельм граф Пуатье выстроил в Ниорте дом терпимости с монастырским уста­вом. Людовик Святой, плывя со своими священными отрядами в священный же крестовый поход с целью от­бить гробницу Христа из мусульманских рук, не позабыл присоединить к своей флотилии корабль с проститут­ками. В Японии проституция имела в себе нечто от набожности с того времени, когда последний монарх-свя­щеннослужитель ("даири") утонул, убегая от светского повелителя ("коубо"), и тогда фрейлины его двора, не имея средств на пропитание, должны были заняться платной любовью. Уважение к проституткам укрепляло их связи с господами мира сего и их влияние на повелителей. Это никто иной как куртизанка Таис уговорила пья­ного Александра Великого, чтобы тот спалил дворец Ксеркса в Персеполисе. Фемистокл-победитель проехал по улицам Афин в колеснице с четырьмя проститутками, а Марк Антоний во время своего триумфа вез с собою Цитериду, воспитанницу одного из римских лупанаров. Платная куртизанка Претия через свое влияние на все­могущего Цетега добилась для Лукулла поста главнокомандующего войсками в Азии. Нерон был постоянным гостем в домах терпимости. С детства занимавшаяся проституцией киприотка Теодора стала императрицей, женой Юстиниана, самого всесильного повелителя Византии.

Средневековая церковь не разрешала монархам так высоко возносить проституток, посему они стали музами людей искусства. Впрочем, они были ими с древнейших времен, их воспевали Менандр, Теренций и Аристофан; особо знаменитых одаряли неустанной любовью мастера пера, как например, прекрасную Демо, телом которой радовались три поколения царей (Антигон, Деметрий и Антигон Гонатус). Они же становились моделями для наибольших шедевров античной скульптуры и живописи. Такой божественной моделью была Теодата, которую учил разврату сам Сократ. Гарпалос - как я уже вспоминал - установил памятник куртизанки Питийоники на дороге из Афин в священный город Элевзис, другая же куртизанка, Фрина, сама себе поставила памятник за собранные занятиями проституцией деньги.

Люди искусства всегда чувствовали себя в борделях как в родном доме, достаточно вспомнить знаме­нитого приятеля Микельанжело, Тициана, Генриха VIII, папы Юлия III и многих других - Аретино, который родился и умер в публичном доме (его матерью была проститутка, а жизнь его закончилась в доме терпимости его сестер, в Венеции, где его так рассмешили, что он неудачно упал со стула и ударился головой), или же Ту­луз-Лотрека, которому долгое время стол и дом (плюс рождественские подарки) давали девочки из парижского борделя Мадам Сюзанны, или же японца Утамаро, который, равно как и Лотрек, никогда не переставал любить дешевых куртизанок и отплачивал им за добро тем, что делал с них портреты (никто, кроме этих двоих, не под­нялся выше в изображении с помощью кисти женщин из публичных домов), либо же... об этом можно было бы долго распространяться, но нам пора возвратиться к Боттичелли.