Именно его избрали третейским судьей восставшие английские бароны, которые в 1258 г. издали Оксфордские провизии, по которым создавался совет из 15 баронов, без чьего согласия король Англии, Генрих III, не мог принимать никаких решений. На его суд был вынесен вопрос о законности провизий, и он принял решение в пользу короля, считая, что власть помазанника Божьего никто не может ограничивать, и политическая борьба в Англии вспыхнула с новой силой.
Стоит сказать несколько слов и о крестовых походах Людовика IX. Идея освобождения Гроба Господня была навязчивой и в то же время руководящей в его политике. Но оба его похода: в Египет и Тунис — завершились катастрофически неудачно. Причин тому много. Это и обман со стороны потенциальных союзников во время египетского похода: норвежский король вопреки обещанию не тронулся в путь, император Фридрих II не только ничем не помог, но и заранее предупредил египетского султана о походе, даже Папа Иннокентий IV, обещавший провести пропаганду крестового похода в Германии, чтобы собрать немецкое войско, в действительности эту пропаганду запретил, желая сохранить немецкое воинство в качестве резерва для себя, в целях борьбы с императором.
Это и отсутствие политических талантов, хотя он и был очень храбрым воином. А также его удивительная доверчивость и своего рода слепота в том, что касалось распространения христианской веры. Как, будучи совсем юным, он поверил, что в христианство можно обратить монголов, и направил к ним посольство со всеми необходимыми предметами культа и монахами, дабы они научили хана, как нужно верить, так и на склоне лет поверил в то, что мусульманский правитель Туниса желает стать христианином. Во многом ради этого он, будучи совсем больным, и тронулся в Тунис, где обрел свое вечное упокоение. По словам одного историка, он так ничего и не понял ни в Востоке, ни в исламе. И все же этими походами, пусть даже и неудачными, скомпрометировавшими крестоносное движение, Людовик IX прибавил себе немало славы как истинный крестоносец, каких в его время было уже мало, и как мученик, при возвращении останков которого во Франции происходило много чудес.
Слава Людовика IX была в то же время и славой Франции. И если его называли «королем королей земных», то о Франции и о французах стали говорить как о новом Израиле и новом народе Израилевом, то есть богоизбранных стране и народе. Когда Людовик IX построил при королевском дворце в Париже Святую капеллу (Сент-Шапель) — там он намеревался хранить терновый венец, приобретенный у константинопольского императора Бодуэна II, — то изображения на ее витражах были сделаны так, чтобы внушать мысль о французском короле как преемнике иудейских царей и главном защитнике истинной веры. А народ такого короля, как писал немного позднее французский политический мыслитель Гийом ле Бретон, «может быть назван народом Израилевым», ибо «из совершенства короля проистекают все блага его подданных».
Отнюдь не случайно на время правления Людовика IX приходится наивысший подъем французской средневековой цивилизации, которая, по словам французского историка Ш. Пти-Дютайи, «никогда еще не доходила в Средние века и не дойдет до такого счастливого расцвета и такой славы». Ее обаяние испытывала на себе почти вся Европа. Французский язык, как самый «усладительный», стал международным языком высшего и вообще образованного общества, играя роль не меньшую, чем в XVIII в.
Во многих странах читали французскую поэзию и французские романы; на французском писали, например, Марко Поло, знаменитый путешественник в Китай, и Брунетто Латини, учитель Данте. Именно в это время появился самый знаменитый памятник французской средневековой литературы — «Роман о Розе», а по заказу самого короля были написаны «Большие французские хроники».
Французские мастера в это время довели готический архитектурный стиль до такой степени совершенства, какая не была превзойдена в последующие эпохи. Построены были знаменитые Реймсский и Амьенский соборы и возведена жемчужина готики — всемирно известная Святая капелла в Париже на острове Сите. Архитекторы всего Запада подражали тогда французским образцам.
Париж при Людовике IX впервые становится своего рода европейским городом-светочем. Особую славу придавал ему университет, ставший в XIII в. крупнейшим центром схоластической науки, куда съезжались учиться, работать и преподавать люди со всей Европы. Во времена Людовика IX в нем работали Альберт Великий и Фома Аквинский, Бонавентура и Роджер Бэкон. Король в 1231 г. торжественно признал независимость университета от светской власти, подтвердил его старые привилегии и предоставил новые. Именно тогда стало складываться убеждение, что французы являются наследниками греков и римлян по части учености и других достоинств: «Греки обладали знаниями, прекрасными науками, великой мудростью жизни и большим искусством красноречия, благодаря чему они вознеслись над всем миром. Но римляне своей искусностью впоследствии лишили их всего этого и присвоили себе славу мира, а по прошествии долгого времени эти знания и науки вместе с законами человеческой жизни по воле Божьей и благодаря заслугам наших отцов оказались перенесенными к нам, французам».
В общем Франция в годы правления Людовика IX казалась благословенной страной, пользующейся таким благоденствием, какого не знали многие другие страны в то время и которое сама Франция после его кончины стала постепенно утрачивать. Поэтому этот король, проявлявший всегда справедливость и милосердие, был предметом любви и восхищения не только современников, но и потомков.
Наталис де Вайи
Эпоха Людовика Святого[468]
Жуанвиль — не правовед, так что от него нельзя требовать определения королевской власти Людовика Святого; но его книга может сообщить нам, как осуществлялась эта власть в многочисленных и разнообразных обстоятельствах; из этих практических сведений проистекают выводы, точность которых едва ли можно оспорить.
Насколько неполной и ограниченной королевская власть была по отношению к магнатам, каждый из которых суверенно правил в своем домене, во многих отношениях независимом от сюзерена, настолько она была полной и в некотором роде абсолютной, применяясь в королевском домене к людям разного состояния, не признававших иных сеньоров, кроме короля. В руках дурного государя такая власть могла бы стать бичом; напротив, в руках христианского государя, осуществляющего ее на благо народа и под взором Бога, она была источником благодеяний.
Нельзя усомниться в том, что Людовик Святой имел высокое представление о королевском сане, краеугольном камне феодальной системы, покоившемся в XIII в. на наследственной основе, что он рассматривал этот сан как священнический, считая, что помазание должно обеспечить ему религиозное почитание. Но главным в этом короле было представление об обязанностях, которые Господь возложил на него: он бы сам счел себя недостойным короны, если бы пренебрег их исполнением. Не имея возможности покинуть Фонтенбло из-за тяжелой болезни, он говорил старшему сыну Людовику: «Я воистину предпочел бы, чтобы пришел шотландец из Шотландии и управлял народом королевства хорошо и по закону, нежели бы ты управлял им плохо». Когда некий францисканец, заявивший в одной проповеди, что несправедливость ведет королей к падению, обрушился на него с нападками, посоветовав добиваться любви народа справедливостью под страхом потери короны, он это одобрил. Чем более независимым от людей считал он себя благодаря происхождению своей власти, тем больше он чувствовал ответственность перед Богом.
Таким образом, если Людовик Святой обыкновенно спрашивал мнения советников, прежде чем принять решение, это не было связано ни с политическими соображениями, ни с почтением к старинной традиции, а объяснялось добросовестностью и желанием лучше узнать истину. Это верно, он уступал мнению других, когда речь шла о передвижениях войск в сражении при Мансуре (§ 230–232), о перестройке Сидона (§ 553), о паломничестве в Иерусалим (§ 555–557), об осаде некоторых городов (§§ 563, 564 и 569), о его высадке в Йере (§ 652–654); но когда, чтобы уберечь свой народ от урона, он четырежды подверг себя смертельной опасности (§ 7-16), когда заключил мир с королем Англии (§ 65), когда возвратил Матье де Три графство Даммартен (§ 67), он действовал исключительно по своему разумению и вопреки всему совету. И это было совершенно оправданным, ведь недаром Жуанвиль, порой с полной свободой осуждающий малейшие недостатки Людовика Святого, высоко оценивает тот факт, что во всех этих случаях мнение короля возобладало над единодушным мнением его советников.
Более того: Жуанвиль не раз хвалит его, узнав, что тот принял решение совсем один и без участия совета; Людовик Святой так поступал не от гордыни или властолюбия, но по внушению совести, то есть когда сам, по выражению его биографа, видел «ясную и очевидную правоту» (§ 669). Жуанвиль однажды даже порицает Людовика Святого за то, что тот послушал своих баронов, убедивших его сохранить пшеницу, ячмень и рис, найденные в Дамьетте, для снабжения города: он предпочел бы, чтобы король не посчитался с их единодушным мнением и согласно добрым обычаям Святой земли разделил две трети добычи между паломниками (§ 167–169). То есть мало того, что король был волен не слушать мнения советников или, выслушав его, поступить наоборот, — его даже часто хвалили за такие поступки. И напротив, его могли упрекнуть за то, что он согласился с их единодушным мнением вместо того, чтобы по собственному побуждению принять лучшее решение.
Король осуществлял верховную власть не только как политический или военный руководитель — он это делал и в чисто судебной сфере: один из примеров этого, но не единственный — возврат графства Даммартен (§ 67). Кто может сомневаться, что среди многочисленных приговоров в Венсеннском лесу (§ 59) и в Парижском саду (§ 60) многие были вынесены Людовиком Святым вопреки мнению его советников? Впрочем, есть один факт, доказывающий, что король мог выступать в качестве верховного судьи и подменять существующие суды: это решение, принятое в отношении клирика, которого ограбили три сержанта из Шатле, а он погнался за ними и убил одного за другим. Парижский прево, изложив это дело королю, сказал: «Я его привел к вам, сир, дабы вы изъявили вашу волю». А воля короля выразилась в том, чтобы взять на жалованье убийцу, который уже не мог и помыслить стать священником, и увезти его с собой в крестовый поход. Этот окончательный приговор, вынесенный с ходу, при трех трупах, с высоты крыльца Сент-Шапель, был встречен рукоплесканиями толпы (§ 115–118).
Людовик Святой также по собственному побуждению назначил наказание, не предусмотренное, конечно, никаким ордонансом, когда на глазах Жуанвиля «в Цезарее приказал привязать к позорному столбу одного ювелира в штанах и рубахе, со свиными кишками и потрохами вокруг шеи, и в таком количестве, что они доходили ему до носа» (§ 685). Вопреки очень распространенному предубеждению также по своей воле, а не на основе какого-то уголовного закона Людовик Святой так покарал одного парижского буржуа за богохульство, что суровость наказания осудили уже многие современники. Из этого одиночного факта делался совершенно неверный вывод, что в силу некоего ордонанса, текст которого утрачен, всех богохульников клеймили в уста раскаленным железом. На самом деле это телесное наказание было применено единожды, по личной воле Людовика Святого, а мнимого ордонанса никогда не существовало.
Это следует прежде всего из свидетельства Жуанвиля, который после возвращения из крестового похода был близок к Людовику Святому. «Я слыхал, что он приказал за это же прижечь нос и губы одному парижскому буржуа, но этого я не видел» (§ 685). Конечно, Жуанвиль выразился бы не так, если бы такое наказание было наложено несколько раз в силу некоего уголовного закона. Жоффруа из Болье, первым сообщивший об этом факте, Гийом из Нанжи, довольствовавшийся тем, что переписал первое свидетельство, «Хроники Сен-Дени», добавляющие еще несколько подробностей, дружно говорят о приговоре, вынесенном в единственном случае; но еще важнее, что, по свидетельству духовника королевы Маргариты, это решение было принято королем вопреки категорическому мнению его советников[469]. Безусловно, они бы так не противились, если бы это наказание предусматривалось каким-то более ранним ордонансом. Правда, в другом месте духовник сообщает, что эта пытка была применена не раз; но он говорит то же самое, и без большего основания, о полных экскрементов кишках животных, подвешенных на шею богохульникам; во всяком случае, он не упоминает, чтобы эти наказания были записаны в ордонансе Людовика Святого против богохульников, и в этом месте, как и в других, утверждает, что решение о наказании каленым железом было принято королем вопреки мнению совета[470].
Сказанное мной о верховной власти короля в судебной сфере подтверждается указом, связанным как раз с исполнением ордонанса Людовика Святого против богохульников. Этот ордонанс, который был издан с согласия баронов, так как должен был исполняться и за пределами королевского домена, налагал в основном денежные штрафы, от пяти су до сорока парижских ливров. Так вот, в указе, которым Людовик Святой вводил этот ордонанс в действие, он резервировал кару самым виновным за собой и потому желал, чтобы его бальи, вынеся им максимально суровый приговор, оставляли бы их в тюрьме, пока их судьбу не решит он сам. Значит, помимо наказаний, предусмотренных ордонансом, существовали чрезвычайные кары, которые мог накладывать только король в силу своей верховной власти. Такой карой, по мнению ученого Тийемона[471], и было наказание парижского горожанина каленым железом.
Представление о способах, какими осуществлялась эта верховная власть, было бы неполным, если забыть об административных расследованиях, которые Людовик Святой в своих «Поучениях» рекомендовал в качестве основного долга короля (§ 753) и которые сам велел проводить столь же добросовестно, сколь и настойчиво[472]. В Сокровищнице хартий еще сохранились многочисленные фрагменты учетных книг, заполнявшихся ревизорами(enquêteurs), на которых была возложена миссия сбора всех жалоб и занесения их в протоколы. Один из этих актов, датированный 1247 г., временем после Пасхи, дает нам представление об объеме полномочий этих чиновников, сообщая, что от имени короля они разбирали несправедливости, совершенные либо самим королем, либо бальи, прево или сержантами короля[473]. Другой протокол, за август 1246 г., показывает, что результаты расследований должны были отсылаться королю, велевшему их провести: «Если мы записали все эти подробности, то затем, чтобы король достоверно знал о несправедливостях, которые творят прево, а также о бессилии бедняков отстоять у прево свои права»[474]. Именно с помощью этого действенного контроля Людовик Святой мог следовать повелениям своей совести, неустанно трудясь над исправлением того, в чем был виновен он сам или его служащие.
В итоге он более достойно, чем любой другой государь, сумел выполнить королевский долг и заслужить любовь своего народа. Следует ли из этого вывод, что лучшая власть — это власть абсолютного монарха, подчиняющего себя контролю в форме административных расследований? Нет, потому что в теории такая власть сильно уступает многим нашим современным конституциям. Если на практике она дала блестящие результаты, то лишь потому, что король, как и народ, повиновался высшему закону и, ощущая над собой длань Бога, более думали о своих обязанностях, чем о правах. Сегодня самые научные конституции действуют плохо, потому что мы больше думаем о своих правах, чем об обязанностях.
Хотя эта абсолютная королевская власть и снискала в лице Людовика Святого столь глубокое уважение, не заметно, чтобы он окружал себя очень суровым этикетом. Никакой привратник не задерживал людей, приходивших к королю, когда он сидел у подножия своей кровати, или в своем Парижском саду, или в Венсеннском лесу под сенью дуба и творил суд; его советники сидели вокруг него, и тяжебщики поднимались только в момент, когда разбиралось их дело (§ 59). Если прево госпитальеров приблизился к нему на поле сражения при Мансуре и поцеловал руку (§ 244), похоже, он это сделал скорее в знак любви, нежели выполняя некий церемониал, следов которого нигде больше не обнаруживается. Так, когда Жуанвиль однажды преклонил колено у ног короля, тот сразу поднял его и усадил, прежде чем начать беседу (§ 440). Когда Людовик Святой болел, так что Жуанвилю пришлось отнести его на руках из особняка графа Оксерского к францисканцам, он в качестве больного смирился с получением услуги, которой не мог бы требовать как король (§ 737). Титул sire, который использовали при беседе с ним (§ 26 др.), был вежливым обращением к прелатам (§ 46) и применялся между рыцарями (§ 91); сам король так обращался к Жану де Валери или даже к простому клирику (§ 118), а граф Шампанский шутки ради добавлял его к слову vilain (§ 91). Слово signour, множественное от sire, во многих случаях соответствовало нашему messieurs [господа], и так же как Жуанвиль пользовался им в общении с сержантами (§ 576), Людовик Святой применял его равно и ко всем членам своего совета (§ 436), и к простым матросам (§ 15). Похоже, при Людовике X Сварливом мода переменилась, потому что Жуанвиль извиняется, что назвал его своим добрым сеньором, как делал это по отношению к предшествующим королям (§ 856).
Очевидно, что Людовик Святой не придавал большого значения ни этим языковым формулам, ни прочим условностям того же рода: источником уважения, которое он внушал, было его достоинство короля и христианина, о котором не позволяли забыть, даже при близком общении, скромность его костюма и простота манер. Однажды, когда, сидя на ступеньке своей домашней часовни, он велел сыну и зятю сесть рядом с ним, те не посмели ему подчиниться из страха проявить неуважение, и вместо них бок о бок с королем сел Жуанвиль, «так близко, — пишет он, — что мое платье касалось его платья» (§ 37). Таким образом, Людовик Святой соизволял приближать к себе даже самых смиренных из подданных, смягчая различия, выслушивая жалобы, утоляя скорби, касаясь язв, чтобы исцелить их, одним словом, показывая, что его самоотверженность столь же безгранична, как и его власть.
В царствование Людовика Святого монеты чеканились из биллона — [низкопробного серебра], серебра или золота. Биллоновыми были монеты стоимостью в один денье или в доли денье. Ливр содержал 240 денье, из расчета 12 денье на су. Действительную стоимость турского ливра, за который давали 240 биллоновых денье, можно было бы оценить в 17 франков 59,187 сантима. Но я не думаю, что для определения действительной стоимости турского ливра стоит исходить из этой монеты: денье, используясь только для выплаты мелких сумм или жалованья, выполняли функцию, аналогичную нашей медной монете, а определение стоимости нашего франка на ее основе было бы очень неточным.
Турский серебряный грош, напротив, представляет собой основную базу монетной системы Людовика Святого. Он приравнивался к одному турскому су и имел действительную стоимость 89,244 сантима, откуда следует, что турский ливр стоил 17 франков 84,874 сантима на наши серебряные деньги. Турский полугрош выпускался в тех же условиях, и расчет на его основе дает тот же результат.
Что касается золотого аньеля, он дает совсем другую базу для расчетов. Он имел курс 12 турских су 6 денье и обладал действительной стоимостью 14 франков 17,432 сантима, так что действительная стоимость турского ливра, рассчитанная по этой монете, равнялась бы 22 франкам 67,891 сантима на наши золотые деньги. Это объясняется тем обстоятельством, что в царствование Людовика Святого золото на вес стоило в 12,2 раза дороже серебра, тогда как сегодня, в нашей монетной системе, оно оценивается на вес в 15,5 раз выше, чем серебро.
Какой из этих двух столь различных методов оценки следует выбрать? Рассчитывать ли стоимость ливра из турского гроша или золотого аньеля? Или брать то одну, то другую в зависимости от того, пойдет ли речь о сумме, выплаченной в серебряных или золотых монетах? Но что делать, когда неизвестно, была ли данная сумма выплачена золотом или серебром? Последний вариант, возможно, самый распространенный, вынуждает брать среднюю величину между турским ливром в серебряной и в золотой монете. Тогда получается, что в царствование Людовика Святого турский ливр имел действительную стоимость 20 франков 26,382 сантима. На этой основе и рассчитаны приведенные мной оценки сумм в турской монете. Что касается парижского ливра, его стоимость определить легко, если нет разногласий насчет стоимости турского ливра, составлявшей 4/5 стоимости парижского.
Итак, если согласиться на вариант, который я только что предложил, то есть за действительную стоимость турской монеты принять среднее значение между результатами, рассчитанными, с одной стороны, из стоимости турского серебряного гроша, с другой — из стоимости золотого аньеля, для царствования Людовика Святого получаются следующие результаты:
Турское денье — 0 франков 8,443 сантима.
Турское су — 1 франк 1,319 сантима.
[468] Jean, sire de Joinville. Histoire de saint Louis. Paris; Didot, 1874. (Пер. M. Ю. Некрасова.)
[469] Histoire de France. T. XX. P. 34, 118, 398 et 399. — Chroniques de Saint-Denis. Edition P. Paris. T. IV. P. 349, n° 3.
[470] Histoire de France. T. XX. P. 68 et 69.
[471] Le Nain de Tillemont L.-S. Vie de saint Louis, roi de France. Paris. 1847–1851. T. IV P. 350 et 351. Наталис де Вайи.
[472] Мой ученый друг Леопольд Дели ль (Delisle) опубликует выдержки из этих расследований в «Recueil des Historiens de France».
[473] Qui ex parte domini regis inquirebant de injuriis factis, sive ab ipso rege, sive a baillivis, praepositis seu servientibus ejusdem regis.
[474] Haec autem ita difuse scripsimus ut injuria praepositorum, et etiam quod pauperes jus suum prosequi non possunt coram praepositis, domino régi manifestetur.