Тополь цветет: Повести и рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Пожалуй, впервые за последние годы с нетерпеливым интересом оглядела она свою квартиру. Даже вещи насторожились в ожидании, что вот-вот застучат по полу торопливые ножки. «Диван передвинем, поставим туда ее кроватку», — успела подумать Полина, проходя на кухню, где гоняла чаи в одиночестве мать.

Настасья Иванна приехала из деревни ухаживать после операции за безголовой своей Полинкой, брошенной мужем, да сама угодила в больницу и провалялась несколько месяцев. В деревне Настасью Иванну заездили ребятишки сына. У Полины Настасье Иванне покойнее. Но целыми днями одна в квартире на четвертом этаже, она скучала. Некому здесь рассказать побасенку или случай из жизни, а у Настасьи Иванны голос, что ли, к тому приноровлен — рассудительный и негромкий, а может — память: в ней, как в мешке орехи, сладко-дразняще погремывали разные истории.

Невысокая, худенькая, с грудью узкой и проваленной, с покатыми плечами и отдувшимся животом (в животе у нее и болело), Настасья Иванна недобро оглядела глазастые галошки, туго сидевшие на валенках новоявленной внучки, и, доставая чашку для Полины, продолжала вслух, видимо, свои мысли:

— Вот мне говорили окружающие: «Уходи из больницы, желтуха — ее хорошо овсом лечат». Я бы согласная, а кто их знает: желтухи — они разные бывают. Одни лечат такую, а у меня другая. И то, послал бог хорошего человека, подогнали под меня машину и забрали в больницу.

Голос Настасьи Иванны тихий, измятый, как и вся она, измятая жизнью. Настасья Иванна никогда прежде не лечилась, и больница произвела на нее неотразимое впечатление. Полежав там, она словно бы некое образование получила и тешилась новыми словами и былями-небылицами.

Полина же лучилась удовольствием, водворяя на стол детскую обувку, непривычную в доме.

— Купила все-таки? И что делаешь? Ведь носить-то уже не придется, — упрекнула мать.

— Наденет еще, — тоже тихо, но ровно отвечала Полина. — Поеду завтра за ней — с собой возьму, от земли еще холодом тянет. И сердце на месте: все теперь у ребенка есть. Пусть поглядят, как в рабочей семье детей берегут!

— Ну, если так только, — Настасья Иванна недоверчиво посмотрела на дочь.

Надо бы Полинке побойчее быть, с детства росла несмелой и застенчивой (вся в мать!), а тут муж разудалый попался. Но тихая-тихая, Полина, если надумает чего, советоваться не станет. Так и в ремесленное тогда ушла, так и мужа из дома проводила, так вот и с девчонкой этой. А зачем она ей? Суровое крестьянское сердце Настасьи Иванны ныло при мысли, что в справном Полинином доме, сбитом таким трудом, все теперь пойдет на чужого. Поставить на ноги сироту — дело доброе, да своих голоштанников хватает. Взяла бы у брата которого — как-никак — родная кровь! И разве зареклась сама ребенка иметь? Не старуха, всего тридцать четыре годика. А после операции полегчает, погоди, замуж выйдет.

Она, вон, и сейчас женщина видная. Роста высокого, а рядом с такими же кажется еще выше — оттого ли, что бедра широкие и ноги и руки крупные да ровные, иль оттого, что при таком теле голова у нее небольшая, аккуратная. И лицо приятное, да и волосы хорошие, черные с отливом. Настасья Иванна невольно вздохнула:

— Неизвестно еще, каких родителей эта Наташа твоя.

— Ах, мама, ну что говорить! Ей и года не было, когда без матери, без отца осталась.

— Да я к тому, чтобы на меня не надеялась. Как устроишь в детский сад, сразу уеду. Свои без призора бегают, — сердито закончила Настасья Иванна.

Полина будто не слышала. Посмеиваясь, отнесла валенки на сундук, где была сложена приготовленная на завтра новая Наташина одежка. Перебирая ее, вдруг удивилась: маленький ребенок, а сразу начинает занимать много места в жизни. И стоит дорого! Пришлось истратить отложенное и даже призанять. Пожалуй, зарплаты контролера станет маловато.

Грустно рассматривала она свои большие, с широкими кистями руки, давно отмытые от злой металлической пыли. И вдруг вытянула их перед собой и положила на пальцы клок газеты, как проделывали врачи. Нет, бумага больше не дрожала, словно блудливый осиновый лист!

Полина заволновалась. Была минута, когда ладонь ощутила крепость затяжки резца, когда мысленно подвела резец к болванке и с нежностью услыхала тепло готовой детали.

Те же самые детали нянчила ежедневно, но детали чужие, не ею выточенные. Во множестве приходили и уходили они, едва задержавшись на столе контролера.

Неужели когда-нибудь сможет опять на станке работать? Вот удивится Кнырев! — мелькнуло в голове. Небось, и не помнит, как незадолго до ухода в армию сунул в шпиндель ее станка воробья, а она, не ведая, дала максимум оборотов. В другой раз клеймо сточил. Полина не поднимала шума, хотя и ненавидела настырного мальчишку: что-то жалкое было в развинченности его. Зато теперь… Впрочем, что ей Лешка Кнырев? Парню двадцать восемь, и ему все «до лампочки». Надо попросту поговорить с мастером. А пока — дожидаться завтра.

— Ты чего там, мама?

Неторопливо, замирая, доносился до нее голос Настасьи Иванны:

— И врачиха одна, доцент, тоже говорила, даже лебедок своих привела, лебедкам говорила: «Организьма твоя сразу поддалася тому, что назначили». А ведь сердце было совсем в сторону сворочено.

Нет, матери ее не понять. Не знает она доверчивой нежности остренького тонкого плечика. А Полина все время ощущает его. И показалось вдруг — не дожидаться завтра! Вся сила самоотверженности, которая копилась в ней, захлестнула Полину. Она вскочила, заметалась, выбежала в переднюю, сняла телефонную трубку, вызвала мастера и сказала, что хочет работать в цехе, — здорова, уже здорова, а главное — семья!

Все это можно бы и потом, звонок ничего не решал, но чувства искали выхода, требовали деятельности.

— Чего еще надумала? — заворчала Настасья Иванна. — Опять в грязищу полезешь?

Полина улыбалась:

— Черненькая она, мама, будто и впрямь моя! А тараторочка: полоток, мотолок.

Она подняла глаза, и мать произнесла только:

— Блаженная ты, право!

Сегодняшний день выговорила у мастера — такой день не повторится! Счастье начиналось с утра, и Полина нырнула в него, сразу ощутив бодрящее его действие.