Жаркая осень 1904 года: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Три орудия, широко раздвинув станины, стояли перед Бережным на больших деревянных колесах с ребристой металлической шиной. Это настоящий прорыв в русской полевой артиллерии, да и не только в русской. Дело в том, что основные вероятные противники в будущей мировой войне – Франция и Германия – уже провели перевооружение своей армии на орудия калибра 75–77 миллиметров, и теперь вся их полевая артиллерия в одночасье оказалась слабее русской.

Кроме того, французы слепо придерживались концепции единого калибра и снаряда, и разработку орудий крупнее трехдюймового калибра с фугасными снарядами считали ненужной роскошью. Дело в том, что в этой реальности итоги Русско-японской войны не были столь очевидными по причине ее скоротечности. Поэтому разработка всего через два года после начала производства трехдюймовки «как у всех», нового полевого орудия в старом русском калибре восемьдесят семь миллиметров, казалась личным капризом нового русского императора, тем более что детали заказа, сделанного ГАУ Обуховскому заводу, не были известны ни широкой публике, ни иностранным шпионам.

Новое полевое орудие калибра восемьдесят семь миллиметров с длиной ствола в тридцать калибров на облегченном лафете предназначалось для непосредственной поддержки пехоты огнем и колесами. За счет увеличенного для трехдюймовки угла возвышения в двадцать пять градусов она имела максимальную дальность стрельбы десять с половиной верст стальной осколочной гранатой, содержащей три фунта композитной взрывчатки, составленной из смеси тротила, гексогена и алюминиевого порошка, и семь верст – шрапнельным снарядом или осколочным снарядом с дистанционной трубкой (по максимальному времени горения трубки). Каждый пехотный полк постоянной готовности после планируемой армейской реформы должен был получить по одному дивизиону таких пушек в составе двенадцати орудий.

Для качественного усиления артиллерии в дивизионном звене были предназначены: пятидюймовая гаубица с длиной ствола в шестнадцать калибров, и шестидюймовая гаубица с длиной ствола в четырнадцать калибров. Их фугасные снаряды, соответственно, два с половиной и полтора пуда весом, при стрельбе полным зарядом при оптимальном угле возвышения могли быть заброшены на десять верст. Из этих гаубиц должны были комплектоваться дивизионные артполки, состоящие из двадцати четырех пятидюймовых и двенадцати шестидюймовых гаубиц.

Из шестидюймовых гаубиц той же конструкции должны были временно комплектоваться и артполки поля боя РГК, ибо более мощные и дальнобойные орудия нуждались или в отсутствующей пока механической тяге, или в транспортировке лошадьми в разобранном положении – качающаяся часть отдельно, лафет отдельно, что делало такую артиллерию осадной или крепостной.

Пока что в этом качестве прекрасно могли выступать уже давно разработанные и эксплуатируемые морские и береговые шестидюймовки Канэ, для которых вполне годилась стальная осколочно-фугасная граната, начиненная пятнадцатью фунтами композитной взрывчатки, против трех с половиной фунтов влажного пироксилина в снарядах старого образца. И моряки были довольны – наконец-то они получили приличный фугасный снаряд к самой массовой своей пушке, ибо двенадцатидюймовки – это разговор особый. А сухопутные и береговые артиллеристы теперь знали, что в их распоряжении есть все же малоподвижный, но очень мощный инструмент при прорыве долговременной обороны противника или штурме крепостей.

С другой стороны, пушками Канэ вполне можно комплектовать железнодорожные батареи, для которых малоподвижность самого орудия не является таким уж большим недостатком.

Все три типа орудий были оснащены дульным тормозом, благодаря чему удалось значительно снизить массу лафетов. У всех трех были раздвижные станины, что позволяло быстро и точно, без поворота самого орудия, переносить огонь по фронту, а для гаубиц еще и вести огонь полным зарядом на малых углах возвышения (гаубицы с однобрусным лафетом в таких случаях обычно переворачиваются).

К моменту полигонных испытаний было изготовлено четыре 87-миллиметровые пушки и по две гаубицы каждого типа. Благодаря тому, что артиллерийским конструкторам Бишляку, Соколовскому и Липницкому была оказана помощь в выборе концепций орудий и производстве расчетов, работа пошла быстрее при меньшем количестве ошибок, а конструкция получилась более надежной и проработанной. Кроме того, в штат конструкторской бригады включили инженера-технолога, который должен был способствовать тому, чтобы пушки и гаубицы получились максимально дешевыми в массовом производстве.

Этих конструкторов, как и многих других, по просьбе Белого и Маниковского ГУГБ перевело с частного Путиловского завода на казенный Обуховский, который медленно, но верно превращался в государственное закрытое научно-производственное объединение, которому и была поручена проработка всех проектов, связанных со ствольной артиллерией. Так проще оказывать методическую помощь и соблюдать секретность, к тому же при таком подходе легче добиваться необходимой в массовом производстве взаимозаменяемости.

При разработке все три артиллерийские системы были до предела облегчены, чтобы обеспечить массу, приемлемую для перевозки конной тягой, а для пушки – еще и перекатывание силами расчета. Например, на гаубицах, стреляющих преимущественно с закрытых позиций, противопульные щиты были сделаны съемными и, по задумке автора идеи, перевозились на отдельной повозке. Их устанавливали лишь перед выходом батарей на прямую наводку. В обычной же контрбатарейной борьбе, когда вражеская граната (осколочно-фугасный снаряд) может разорваться с любой стороны от орудия, противопульный щит для расчета терял всякий смысл, и большую пользу принес бы заглубленный в землю и обвалованный со всех сторон артиллерийский окоп.

Только что на полигоне грохотали орудия, снаряды вдребезги разносили мишени на прямой наводке или накрывали цели на максимальной дальности осколочно-фугасными снарядами. Испытания шли не только для того, чтобы определить – достигнуты ли планируемые тактико-технические характеристики как орудий, так и боеприпасов, но еще и для того, чтобы установить степень износа техники и вероятность поломок. Испытывалось и удобство транспортировки, а также перехода из походного в боевое, и обратно, положение. Именно на эти испытания приехал генерал Бережной, потому что, если все пройдет успешно, первым артиллерию нового типа должен получить его корпус морской пехоты. Ну, не удовлетворяли Бережного ни трехдюймовки образца 1900 и 1902 годов, ни тем более орудия начала последней четверти XIX века.

Именно он настоял на снижении отката путем внедрения дульного тормоза и облегчении за счет этого лафетов. Дело в том, что до второй половины ХХ века военные болели своего рода «тормозобоязнью», считая, что он повысит заметность орудий при стрельбе, и ради его отсутствия шли даже на значительные ухудшения тактико-технических характеристик. Это вызывало либо уменьшение начальной скорости снаряда, отчего страдала дальность и бронепробиваемость для бронебойных снарядов, либо резко росла масса артсистемы, ибо для того, чтобы выдержать неослабленную отдачу, требовался более прочный лафет.

Но где-то с сороковых по шестидесятые годы ХХ века конструкторы все шире и шире стали применять дульный тормоз. Требования по мощности, дальности и умеренному весу все время росли, а сам тормоз оказался не таким тормозом, каким его малевали.

И вот продолжавшийся почти десять суток грохот выстрелов стих, и наступила тишина. Только горы пустых ящиков и стреляных гильз указывали на то, что здесь только что шла учебная боевая работа.

– Могу вас поздравить, – сказал Бережной, пожимая руку Маниковскому, – для первых полигонных испытаний результаты просто отличные. Теперь, скажите мне – что вы собираетесь делать дальше?

– Дальше мы вернем орудия на завод, – ответил Маниковский, – разберем их по винтику и определим степень износа и уязвимые места. Потом, на основании полученных данных, внесем изменения в конструкцию и произведем пробную партию пушек и гаубиц, которую и направим к вам на повторные испытания примерно через месяц. К весне по итогам ваших войсковых испытаний у нас уже будет готова конструкция для массового производства.

– Очень хорошо, – кивнув, сказал Бережной, – только учтите, что приказ на наше выступление может быть получен в любое время. Выбор в таком случае непростой: или воевать с противником наличными средствами, что возможно, если только у него отсутствует артиллерия, или же, наплевав на все, получить трехдюймовки со складов и потерять в мощности и подвижности огня.

– Мы постараемся решить эту задачу как можно скорее, – произнес Маниковский, – и вам не придется пользоваться устаревшим оружием. Но будем надеяться, что в течение двух ближайших месяцев ничего не случится – ведь мы и так работаем с максимально возможной скоростью.

– Да, – подтвердил Бережной, – мы надеемся, что вы успеете. На сем позвольте попросить у вас акт испытаний, чтобы я в нем расписался и мог выразить свое особое мнение, после чего я откланяюсь.

Полковник Маниковский пожал плечами и подал акт. Да, к настоящему моменту было сделано уже немало, но требовалось-то сделать в разы больше. И это касалось не только артиллерии. Технологические новшества, введенные на Обуховском заводе, теперь требовалось распространить на смежные производства, так же как свои новшества уже распространяет производство судовых моторов Тринклера. Но происходит все чудовищно медленно, потому что в России остро недостает не столько талантливых конструкторов – они есть, сколько инженерных кадров, технического персонала и обученных рабочих. И сколько ни дай – все будет мало.

15 сентября (2 сентября) 1904 года.

Петербург. Новая Голландия.

Глава ГУГБ Тамбовцев Александр Васильевич

«Ай да Медведь! Ай да сукин сын!» – невольно воскликнул я, получив данные наружного наблюдения и распечатку прослушки явочной квартиры, в которой Соколов – глава эсеров-максималистов, встречался с товарищем Герасимом, в миру – гражданином САСШ Сэмом Гольдбергом. А ведь они могли запросто нас провести, и лишь спецтехника из XXI века помогла нам узнать об их коварном замысле.

Моему агенту Никите, которого я внедрил в боевую организацию эсеров-максималистов, удалось войти в доверие к самому Медведю – Михаилу Соколову. Медведь сообщил, якобы по секрету, приехавшему в Питер из Нижнего Новгорода однопартийцу о готовящемся чудовищном теракте – покушении на главу внешнеполитического ведомства России Петра Дурново.

Нет, террористический акт максималисты готовили вполне реальный – нам удалось довольно много узнать о его подготовке. Только у меня сразу же возникло подозрение – почему такой опытный конспиратор, как Медведь, рассказал о нем недостаточно хорошо знакомому ему человеку? Что-то тут было не так… Моя чуйка, еще ни разу меня не обманывавшая, просто кричала мне: Медведь что-то скрывает! Но что именно?

Я еще раз попытался спокойно, без эмоций, проанализировать все, что мне стало известно от Никиты и от других моих источников, освещавших деятельность эсеров-максималистов. Итак, подготовка к теракту несомненно имела место быть. Но вот только почему об этой подготовке Медведь рассказал Никите? Может быть, глава эсеровской боёвки в чем-то заподозрил моего агента и через него решил слить «дезу» ГУГБ? Да, но в таком случае максималисты обычно не церемонятся с теми, кого они подозревают в сотрудничестве с охранкой. Выстрел в спину или нож в сердце – нет человека, нет проблемы… Да и к чему им сообщать подозрительному приезжему из Нижнего сведения о реальной подготовке покушения на министра иностранных дел? Как бы то ни было, но Никита жив, и Соколов продолжает встречаться с ним, при этом не выказывая никакой тревоги или настороженности.

Во время этих встреч Медведь продолжает ненавязчиво выпытывать у Никиты все о его двоюродном брате, который, согласно нашей легенде, работает истопником в Новой Голландии. Похоже, что глава эсеровской боёвки прикидывает – можно ли с помощью «брательника» Никиты проникнуть на тщательно охраняемую территорию Новой Голландии? Только для чего все это ему нужно? Не для того же, чтобы, проникнув, тут же добровольно сдаться властям? – Это даже не смешно…

Или он хочет освободить из нашей тюрьмы своих арестованных коллег по террору? – Так это тоже маловероятно. Террористы – люди далеко не сентиментальные, и рисковать своей жизнью для того, чтобы спасти жизнь чужую, они не станут.