Мао сумел заразить своим энтузиазмом и своей уверенностью большинство руководителей КПК. Предполагалось, что «за три года упорного труда» будет перевыполнен принятый ранее «нереволюционный» пятилетний план и настигнута по уровню развития сельского хозяйства Япония. На то, чтобы догнать по объему промышленного производства Англию, отводилось 15 лет, США — 20. За пятилетку 1958–1962 гг. планировалось увеличить годовой выпуск промышленной продукции в 6,5 раз, сельскохозяйственной — в 2,5 раза. Производство стали должно было возрасти в 10 раз!
Сторонним наблюдателям этой сюрреалистической фантасмагории «большой скачок» запомнился огромными бесформенными чушками застывшего металла, порожденными чревами самодельных доменных печей — вздыбившихся на окраинах всех китайских сел в подмогу консервативной городской металлургии. Рядом со своими заводскими собратьями эти домны выглядели бы, возможно, убого, но на фоне сельских пейзажей и приземистых деревенек они казались инопланетными монстрами. Эта кустарная металлургия потребила колоссальное количество руды, угля и дров, а треть ее продукции оказалась никуда не годной. Но чтобы местное руководство могло отчитаться в выполнении задания, в переплавку шел весь металлический домашний скарб, вплоть до мисок и ложек (ешьте палочками — это гигиеничнее).
Запомнились грузовики, доверху заполненные трупиками воробышков — заодно с крысами, мухами и комарами они были зачислены в разряд «четырех вредителей» (подсчитали, сколько они всей своей популяцией могут склевать за год зерен пшеницы и риса — и ужаснулись). Сельские жители, прибывшие на подмогу горожане и солдаты НОА без устали колотили в тазы и во все гремучее, чтобы заставить птичек постоянно находиться в полете — а когда они выбивались из сил, их приканчивали палками. Очаровательные раскосенькие девчушки-школьницы мастерили хитроумные силки — и их передовой опыт кинохроника тиражировала на всю Поднебесную.
Обрадовавшись гибели пернатого врага, непомерно расплодилась саранча — и сожрала гораздо больше.
Народные коммуны в перспективе должны были стать базовыми ячейками коммунистического общества, заменив в этом качестве явно морально устаревшую и исчерпавшую свои возможности традиционную семью — и на селе, и в городе. Коммуна мыслилась не только как коллективный труд, но и как обобществление всей человеческой жизни по казарменному образцу.
Но начинать надо с малого, поэтому первым делом стали упразднять приусадебные участки, распределение по труду, вообще личную материальную заинтересованность. Мао Цзэдун вещал в одном из своих выступлений: «Приусадебные участки ликвидируются. Куры, утки, деревья возле домов пока остаются в собственности крестьян. В дальнейшем и это будет обобществлено… Надо продумать вопрос об отказе от системы денежного жалования и восстановлении системы бесплатного снабжения». Кое-где пошли и дальше: буржуазные домашние кухни были заменены общественными столовыми, в которых за совместными трапезами собиралась вся народная коммуна.
Революционного энтузиазма было в избытке. Те же коммуны: они укладывались в рамки представлений об идеальном обществе эпохи великой гармонии. Конечно, до идеала далеко — но, во-первых, не все же сразу, а во-вторых — будем надеяться, что далеко, да не очень. Лет через несколько — глядишь, и… Всей страной наваливались на реализацию грандиозных ирригационных проектов. В январе 1958 г. их претворением в жизнь было занято около 100 млн. человек! Сам Мао Цзэдун в компании верных соратников по партии с природной крестьянской сноровкой и под прицелами кинокамер орудовал лопатой на строительстве водохранилища в окрестностях Пекина — на фоне знаменитой арки, открывающей дорогу к мавзолеям императоров минской династии. Смотрелся он, несмотря на свои 65, очень неплохо.
Через какое-то время, однако, у людей опасливых все чаще стали возникать подозрения, что скакнули не совсем туда, куда надо. Если неудача с металлургическим бумом обозначилась не сразу (тем более, что за счет беспардонных приписок отчетные цифры выглядели вполне благополучно: за 1958 г. производство стали возросло в 2 раза), то несостоятельность эксперимента в сельском хозяйстве ощущалась чувствительнее. В преображенной деревне вскоре возникла нехватка продуктов питания, и за длинными столами в общественных столовых стали вспыхивать драки из-за лучшего куска. С молодых и сильных коммунаров сразу слетела конфуцианская патина: старикам доставались лишь остатки, и они недоедали.
Исчезновение материальной заинтересованности не компенсировалось задором ударников производства, и в целом производительность труда падала. Отношение к общественной собственности зачастую было несознательным, продовольственные запасы и даже семенной фонд при случае могли ускоренными темпами проесть «сообча». Большой моральный ущерб наносила показуха. Вдоль полотна железной дороги, по которой часто курсировали правительственные литерные поезда, на полях трудились разодетые в праздничные одежды крестьяне, распевая под музыкальный аккомпанемент жизнерадостные песни. Чтобы создать видимость богатого урожая, рисовую рассаду высаживали пучками. От этого она, когда начинала входить в рост, загнивала на корню, и чтобы исправить положение, на полях запускали вентиляторы. Работы повсюду велись некомпетентно, штурмовщина еще больше снижала качество.
Высшие партийные руководители решили лично выехать на места, чтобы иметь представление о происходящем не только через цифры отчетности и прикрытое шелковой занавесочкой окно салон-вагона. Мао Цзэдун посетил свою родную деревню Шаошань в провинции Хунань, где не был уже больше тридцати лет. Поклонившись могилам родителей, он решил, как подобает, почтить души предков в сельской часовенке. Но оказалось, что ее совсем недавно разобрали на кирпичи для строительства доменной печи. Близ деревни в авральном порядке было построено водохранилище, но плотина протекала, и во время дождей приходилось откачивать воду — чтобы гидросооружение не учинило губительного наводнения.
Но местный молодой партийный руководитель Хуа Гофэн произвел на Мао самое благоприятное впечатление своей энергией и верою в конечное торжество коммунизма — ив скором будущем его ждала блистательная карьера.
На пленуме ЦК, состоявшемся в конце 1958 г., курс «трех знамен» был признан в целом правильным, но в итоговый документ все же вписали, что «переход к коммунизму представляет собой сложный и длительный процесс, и перескочить через этап социализма нельзя».
Весной следующего 1959 г. повсеместно стала ощущаться нехватка овощей, рыбы, масла и, что особенно болезненно, чая. К лету ситуация обострилась, страна начинала поедать то, что было необходимо для посева. Стравленный на никчемную металлургию уголь не попал в топки паровозов, и на транспорте стали возникать серьезные перебои.
На очередном пленуме Мао Цзэдуну, настаивавшему на том, чтобы следовать намеченным курсом без страха и сомнения («достижения огромны, проблем немало, перспективы светлые»), пришлось столкнуться с оппозицией. Особенно смело выступил министр обороны маршал Пэн Дэхуай. Он подверг критике и деревенскую металлургию, и непродуманно форсированное насаждение народных коммун. Отметил, что в руководстве партии сложилась обстановка, когда принцип коллективного принятия решений сменяется личным диктатом. Ответственным за такую ситуацию он назвал все руководство партии, «включая товарища Мао Цзэдуна».
Маршал направил лично Мао письмо — достаточно откровенное и резкое. Адресат сделал его достоянием всеобщей гласности и созвал высших руководителей партии на совещание. Принял он их, судя по всему, только что выйдя из бассейна — в купальном халате и в тапочках — шлепанцах. Прозвучали грозные слова. Мао назвал письмо Пэн Дэхуая попыткой расколоть партию и предупредил, что если такое произойдет — он создаст новую партию и новую армию. В ближайшем своем выступлении он повторил угрозу, заявив, что если будут продолжаться нападки на «курс трех красных знамен» и на него лично, то: «Я уйду, я пойду в деревню и возглавлю крестьян, чтобы свергнуть правительство. Если освободительная армия не пойдет на мной, то я пойду искать Красную армию».
В такой ситуации позицию Пэн Дэхуая поддержали немногие. Чжоу Эньлай, Лю Шаоци, Чжу Дэ и другие предпочли не рисковать единством партийных рядов. Несогласные с Мао сами стали объектом нападок. Вскоре они во главе с Пэн Дэхуаем были сняты со своих постов. Новым министром обороны стал Линь Бяо — всегда клявшийся в личной преданности вождю.
Укрепив свои позиции, Мао повел страну прежним курсом. Англию теперь было постановлено догнать за 5 лет. Но в 1960 г. повсеместно начался голод, продолжавшийся и в следующем году. Зерновых стали собирать меньше, чем в 1954 г., резко сократилось поголовье скота.
На национальных окраинах многие местные руководители, представители коренных народов, были заменены присланными из центра ханьцами. Это усугубило там недовольство реалиями «большого скачка». В Тибете под лозунгами независимости вспыхнуло вооруженное восстание. Его подавление привело к десяткам тысяч жертв. 80 тысяч тибетцев во главе с далай-ламой покинули территорию Китая. То же сделали 60 тысяч синцзянских уйгуров, перебравшихся в Советский Союз.
Внешняя политика Китая способствовала росту международной напряженности. В 1958 г. возобновились обстрелы расположенных в Тайваньском проливе островков, занятых гоминьдановскими войсками. В ответ США вернули туда корабли 7-го флота, а в ситуации, когда СССР и КНР были связаны военным договором, это грозило столкновением двух ядерных держав.
Осенью 1959 г. интересы СССР вновь были существенно задеты: Китай спровоцировал кровопролитные вооруженные столкновения с Индией, с которой у Советского Союза были очень хорошие отношения и которой он оказывал военную помощь и осуществлял военные поставки. Получилось, что две крупнейшие азиатские страны воюют друг с другом советским оружием — это существенно подрывало международной престиж СССР. Напряженность нарастая, привела в 1962 г. крупному китайско-индийскому конфликту, в результате которого КНР захватила стратегически важные районы близ границ Пакистана и Афганистана.
Мао твердо решил, что КНР должна стать во главе коммунистического и национально-освободительного движения во всем мире, а он сам — «коммунистом № 1». Широкой пропагандой Китай представлялся как страна, больше других приблизившаяся к построению коммунистического общества, СССР — как застрявшая из-за ошибок своего руководства на социалистическом этапе, слегка «обуржуазившаяся», а титовская Югославия — как повернувшая обратно в капитализм.
В вину советскому руководству ставилось то, что оно не идет на обострение с империализмом, все чаще говорит о необходимости «политики мирного сосуществования». По-прежнему выражалось несогласие с критикой культа личности Сталина. Добавилось и ухудшение личных отношений между Мао Цзэдуном и Хрущевым. Так, во время официального визита Никиты Сергеевича в Пекин Мао принял его, увлеченно плавая в бассейне — и запросто предложил составить ему компанию. Скорее всего, это было довольно бестактным выражением претензии на лидерство. Но ходили разговоры, что незадолго до этого Хрущев, будучи в Америке, довольно пренебрежительно отозвался о Китае и о его вожде — о чем американские спецслужбы не преминули поставить в известность Пекин.
О нерушимой дружбе «шестой части земного шара с четвертой частью населения земли» говорить уже не приходилось. Работавшим в Китае советским специалистам стало часто выражаться подчеркнутое недоверие — они отстранялись от ответственных участков работы. Летом 1960 г. советское правительство приняло решение об их отзыве. Руководители КНР сразу же стали списывать на эту акцию собственные неудачи с «большим скачком» — что никак не соответствовало действительности, и отказались от импорта нуждающегося в техническом сопровождении советского оборудования. Все чаще происходили нарушения советской границы гражданами КНР. О Хрущеве в китайской прессе отзывались уже без всяких церемоний. Про него писали, что это «человек грубый и вероломный», «пролезший в советскую компартию ревизионист». Обличался он и по нормам конфуцианской морали, как неверный слуга своего государя: «изменивший Сталину, который его очень ценил и выдвигал». Кстати, Мао Цзэдун не раз повторял: «Необходимо бдительно следить за тем, чтобы у нас не появился свой Хрущев!».
К 1961 г. стало окончательно ясно, что «большой скачок» не удался. Последствия его были тяжкие, в деревне просто страшные: согласно оценкам, от голода погибло около 10 миллионов человек. Валовой национальный продукт сократился на треть, реальные доходы рабочих уменьшились на 10%. Решено было перейти к политике «урегулирования».
Довольно явственно стал обозначаться разрыв между теми, кто стремился развивать страну, исходя в первую очередь из реальных возможностей — среди них наиболее авторитетным руководителем был Лю Шаоци, и теми, кто напирал на примат идеологии — их вождем и знаменем был, конечно, Мао Цзэдун. В неудаче «скачка» Мао, по обыкновению, обвинял «врагов» и «плохих элементов» среди местных руководителей, и призывал к очередной чистке партии от «буржуазных и мелкобуржуазных элементов».
В начале 1962 г. прошло самое многочисленное за всю предшествующую историю КПК совещание партийного руководства — на нем присутствовало 7 тысяч партработников всех уровней. В отчетном докладе ЦК, с которым выступил Лю Шаоци, признавалось, что после «большого скачка» стране придется приходить в себя не менее 10 лет. «Битву за сталь» он назвал «мыльным пузырем».