Китай. Большой исторический путеводитель: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Было предложено перейти в сельхозкоммунах к закреплению заданий за отдельными семьями, даже за отдельными работниками, а в торговле частично восстановить рыночные отношения. Прозвучали и такие смелые слова: «Некоторым китайским руководителям не хватает скромности и осмотрительности, у них много зазнайства и самодовольства». К этому заявлению присоединились Дэн Сяопин, особо подчеркнувший, что «опасна ситуация, когда небольшая группа партийных лидеров, а тем более один человек действуют самовластно, не желая выслушивать противоположные мнения», и маршал Чжу Дэ, отметивший опасность левого уклона.

В ходе дискуссии Мао сделал мужественное заявление: «За все ошибки, допущенные непосредственно ЦК, ответственность несу я, за косвенные отвечаю также я, поскольку я являюсь председателем ЦК». Но это «допущенные ЦК» — непосредственно и косвенно, означало, что каждый отвечает за упущения, сделанные на своем месте — то есть виноваты и верхи, и низы — вплоть до секретарей парткомов народных коммун. Ошибочность «курса трех красных знамен» Председатель признать не пожелал. По нему выходило, что главная причина неудач — в недостаточном уровне революционности.

В его поддержку выступил новый министр обороны маршал Линь Бяо, поделившийся наблюдением: дела шли плохо только тогда, когда к мнению Мао Цзэдуна не относились с должным уважением. Земляк Мао, секретарь уездного парткома из его родной Хунани — Хуа Гофэн тоже присутствовал на партийном форуме и заявил в своем выступлении, что возвращение к посемейным, тем более индивидуальным заданиям — пораженчество. Надо уверено идти социалистическим путем Мао Цзэдун не преминул заметить в кругу соратников: «Хуа Гофэн — это честный человек». В его устах такие слова дорогого стоили.

Но в целом происходившее на совещании если и не означало для Мао Цзэдуна, по традиционным понятиям, потери лица, то все же было существенным поражением. После него осмелела творческая интеллигенция, которой не по душе было лицемерное воспевание «большого скачка», к которому ее принуждали в последние годы. Раздавались призывы «писать правду». В порядке иносказания (вообще свойственного китайской культуре), в книгах и на сцене прославлялся Хай Жуй — отважный министр эпохи династии Мин, не боявшийся высказывать императору свое мнение о положении в стране — и уволенный за это в отставку. Никому не надо было растолковывать, что подразумевается конфликт между Мао Цзэдуном и опальным маршалом Пэн Дэхуаем. Партийный публицист Дэн То, главный редактор «Жэньминь жибао», в своих статьях делал намеки еще прозрачнее: они звучали как прямая насмешка над руководством партии. Считалось, что авторы подобных выступлений опираются на поддержку Лю Шаоци. Он и сам опубликовал, значительно переработав, свою статью 30-х годов, в которой речь шла о «некоторых товарищах», которые «ничего не смысля в марксизме-ленинизме или жонглируя марксистско-ленинской теорией, мнили себя «китайским Марксом» или «китайским Лениным». Более того, без зазрения совести требовали, чтобы их уважали как Маркса и Ленина, чтобы их поддержали как «вождей», чтобы к ним питали верность и любовь». Мао Цзэдун предпочел несколько отстраниться от руководства практической деятельностью партии и правительства. В управлении страной более важную роль стали играть прагматично настроенные деятели. Коммуны были поделены на производственные бригады, включающие 10–30 дворов, которые и стали основными трудовыми подразделениями. Крестьяне снова могли владеть приусадебными участками, разводить птицу и свиней. Вновь заработали сельские и городские рынки. Восстанавливалась, хоть и медленно, система оплаты по труду — включая премии. Дэн Сяопин любил повторять пословицу: «Неважно, какого цвета кошка — черного либо желтого, хороша та кошка, которая ловит мышей». Он услышал ее от крестьян провинции Аньхой, которые выступили с инициативой возврата от коммун к кооперативам, к системе контрактации и даже к индивидуальному ведению хозяйства — и успешно проводили ее в жизнь. Через десятилетия эта пословица станет своеобразным лозунгом новой волны китайских реформ. А в 1963 и 1964 гг. рост производства в промышленности составил 20%, в сельском хозяйстве 10%. После костоломного скачка очень даже неплохо.

Но Мао Цзэдун вовсе не собирался уходить на покой. Семьдесят — разве это возраст? Со свойственной ему политической хваткой, он стремился занять позиции, наиболее выигрышные в видах предстоящей решающей битвы. Делал все возможное

для того, чтобы еще больше утвердить свой авторитет в армии — не зря же он поставил во главе ее своего давнего приближенного Линь Бяо. Военнослужащие значительную часть своего времени проводили на политзанятиях, где им с истинно китайским упорством и мастерством вдалбливали в подкорку «идеи Мао». Армейские типографии огромными тиражами выпускали цитатники с изречениями великого вождя народной революции. Вскоре появится лозунг «учиться у НОАК!» — и вся страна заживет по армейскому образцу (НОАК — аббревиатура нового названия китайской армии).

Весной 1963 г. Мао инспирировал кампанию «за социалистическое воспитание», важнейшей составной частью которой стали репрессии против партийных работников всех уровней, осуждавших курс «трех красных знамен» — многим это стоило жизни.

Чтобы не слишком много думали о себе прагматики, увлеченно насаждавшие начальные формы хозрасчета, Мао Цзэдун выступил с призывом ко всей стране поддержать «опыт Дачжая и Дацина», который состоял в том, что большая сельскохозяйственная бригада, по сути коммуна, из Дачжая обязалась снабжать всеми необходимыми продуктами дацинские нефтепромыслы — весь доход от деятельности которых должен был передаваться государству. Это был замах на создание коммун принципиально нового, аграрно-промышленного типа.

Прагматики из высшего руководства должны были серьезно призадуматься о своем будущем еще в момент начала кампании «за социалистическое воспитание» — при ее проведении основной удар наносился по тем, кто являлся их главной опорой в партии — прагматикам уездного масштаба. Одновременно для принятия надлежащих мер против критиканов-интеллигентов при ЦК КПК была создана «Группа пяти по делам культурной революции»: интересы Мао Цзэдуна в ней представлял известный теоретик Кан Шэн — возможно, соавтор многих трудов Мао. Проработке подверглись многие деятели литературы, театра, кино. Правда, до тюремного заключения и даже до исключения из партии уровень строгости по отношению к ним пока не доходил — «Группа пяти» ограничивалась внушениями. В частности, до сведения творческих личностей довели, что за «дымом столетий», под прикрытием исторических персонажей им не спрятаться — бдительное око партии углядит крамолу везде, поэтому лучше не доводить дела до ее карающего меча.

В совокупности же, как скоро выяснится, мероприятия, проведенные Мао Цзэдуном за период с 1962 по 1965 гг., представляли собой хорошо продуманные и организованные подготовительные действия к одному из величайших потрясений, обрушивавшихся на Китай на протяжении всей его многострадальной истории — Культурной революции.

КУЛЬТУРНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Были определены и главные объекты атаки. К предводителям группы прагматиков были отнесены Лю Шаоци — Председатель КНР, заместитель председателя ЦК КПК, и Дэн Сяопин — Генеральный секретарь ЦК КПК. Группа — это, конечно, очень условно. Как чего-то оформленного никакой группы не существовало, а названные товарищи в своих выступлениях часто восхваляли «идеи Мао Цзэдуна». Но была приверженность определенной линии развития страны — прагматической и реформистской, допускающей плюрализм мнений. А это претило революционному и деспотическому духу председателя Мао, и люди эти, к своему несчастью, оказались на его пути. Программа преобразования Поднебесной, разработанная Мао Цзэдуном, предполагала продолжение «большого скачка»: превращение страны в совокупность аграрно-промышленных суперкоммун на основании «опыта Дачжая и Дацина». Китайская армия, НОАК должна была превратиться в «великую школу идей Мао Цзэдуна», а по еще большему счету — в образец общественного устройства.

У прагматиков было много сторонников в системе партийной пропаганды, их поддерживала редакция главного партийного рупора — газеты «Жэньминь жибао». Они имели большое влияние в Пекине, на их стороне был секретарь горкома Пэн Чжэнь. К Пэн Чжэню был близок заместитель мэра столицы, известный писатель У Хань — автор наиболее нашумевшей пьесы о судьбе минского министра Хай Жуя. Были сторонники и в армии, в первую очередь пользующийся большой популярностью и у военных, и у всего народа маршал Чжу Дэ — герой освободительной и революционной войн, и начальник генштаба НОАК Ло Жуйцин. Особый счет у Мао и его окружения был к творческой и научной интеллигенции, к вузовским преподавателям: очень многие из них даже если и не позволяли себе публичных критических замечаний по адресу политики вождя, то разговорчики и взгляды явно говорили о ее неодобрении. Эта очкастая публика определенно заслуживала хорошей взбучки.

В руководстве КПК Мао Цзэдун мог положиться прежде всего на своих давних соратников Чэнь Бода, Кан Шэна и, конечно же, маршала Линь Бяо. Наконец-то вышла на первый политический план его четвертая супруга Цзян Цин. В прошлом довольно известная шанхайская актриса, став спутницей жизни рабоче-крестьянского вождя, она долгое время пребывала в тени. Туда ее отправил сам Мао, вняв просьбам товарищей по партии, которые не в силах были переносить ее вздорный, злопамятный нрав и склонность к интригам (она, например, неустанно обвиняла лечащих ее докторов в том, что они все хотят сжить ее со света).

Понимая, что в Пекине его позиции не очень сильны, там могут возобладать прагматики, Мао в качестве отправной точки своего революционного наступления избрал Шанхай — здесь в течение нескольких месяцев находился его командный пункт. Главным печатным органом его сторонников стала газета шанхайского горкома партии «Цзэфан жибао».

Прелюдия к культурной революции, ее старт и последующий разворот событий на непосвященный иностранный взгляд представляли картину весьма причудливую. 10 ноября 1965 г., в день прибытия Мао Цзэдуна в Шанхай, в «Цзэфан жибао» появляется давно заготовленная статья «О новой редакции исторической драмы «Разжалование Хай Жуя». Древняя тень опять была призвана на политическую арену — для того, чтобы с ее помощью по «принципу домино» была нанесена цепочка ударов по ныне здравствующим персонажам. В статье резко критиковался автор драмы о Хай Жуе — зам. пекинского мэра У Хань. Армейский орган, перепечатавший статью, добавил от себя, что пьеса — «большая ядовитая трава». В то же время было отмечено, что ряд газет промедлил с перепечаткой или не дал комментариев в требуемом от них духе — и список врагов пополнился. Начавшись с довольно скромной по номенклатурным меркам личности У Ханя, пропагандистская атака распространилась на его друга Пэн Чжэня, главу пекинских коммунистов. «Все выше, и выше, и выше» — и вскоре объектом критики стал уже Председатель КНР Лю Шаоци. Больше всех на этом этапе пострадал начальник генштаба Ло Жуйцин — он был сначала заключен под домашний арест, а потом снят с поста.

18 апреля 1966 г. в армейской газете прозвучал призыв к началу «великой пролетарской Культурной революции», а в мае на совещании политбюро Мао озвучил ее задачи — стратегические и текущие, служащие цели искоренения «стоящих у власти и идущих по капиталистическому пути». Была образована «Группа по делам Культурной революции» во главе с Чэнь Бода. Среди прочих ее членов выделялась своей неукротимой энергией Цзян Цин.

В качестве движущей силы революции маоистское руководство выбрало молодежь — в первую очередь студентов и старшеклассников. Не набравшиеся еще житейской мудрости, но падкие на революционную фразу, на призывы и лесть боготворимых вождей эти ребята оказались страшным оружием в опытных руках. В Пекине появились отряды «красных охранников», знаменитых хунвэйбинов — скорее всего не в результате «революционного творчества масс», а по установке свыше. Их действия направлялись «Группой по делам Культурной революции», а главной застрельщицей выступала Цзян Цин. Повсюду запестрели их листовки и стенгазеты — дацзыбао. Первым объектом критики стал ректор Пекинского университета Лу Пин, тесно связанный с горкомом партии. Вскоре лишились своих постов все не вызывающие у Мао доверия столичные руководители.

Заразительный пример был воспринят юнцами в других учебных заведениях — сначала пекинских, потом по всей стране. Психологическая, а зачатую и физическая атака шла на преподавателей, партийных и государственных работников, на интеллигенцию. Имена было кому подсказать, а если на кого-то удар обрушивался по инициативе снизу — это тоже было не лишне. Стали подвергаться разгрому партийные и комсомольские комитеты, редакции неугодных газет. Во время шумной манифестации один паренек воздел над собой портрет Мао, помещенный в газете — и тут высветилось, что на обратной стороне жирными иероглифами напечатано название какой-то статьи: «Бумажный тигр». От помещения редакции остались одни только стены.

Устраивались публичные судилища — людей, в том числе пожилых, ставили на колени и подвергали многочасовым обличениям — в первую очередь в измене делу революции и стремлении вернуть страну на буржуазный путь, а потом и в прочих каких угодно преступлениях. Напяливали им на головы шутовские колпаки, вешали на шею хулительные плакаты, оплевывали, избивали, водили по улицам среди беснующихся толп (зачатую студенты не отказывали себе в удовольствии свести счеты с нелюбимыми преподавателями). В качестве собственно культурной программы грандиозного мероприятия громились монастыри и храмы, запылали костры из книг «буржуазных» авторов, в том числе классиков мировой литературы. Повсюду реяли красные флаги, бросались в глаза будоражащие душу призывы. Двигались многотысячные демонстрации — возможно, на разгром очередного «буржуазного штаба». Отряды хунвэйбинов получили возможность бесплатно разъезжать по всей стране — распространять революцию вширь.

Особенностью происходящих событий было то, что методы противника зачастую заимствовали и главные объекты атаки — партийные руководители из числа «идущих по капиталистическому пути». В глубине души они вряд ли отчетливо осознавали, что же это такое творится вокруг и накатывается на них беспощадной волной: они сами не раз произносили лозунги подобные тем, что видели теперь над головами хунвэйбинов; они могли недолюбливать Мао, но никогда и ничего не злоумышляли против него. Поэтому они сами с чистой совестью обращались к молодежи с эффектными призывами и создавали «рабочие группы» для организации собственных отрядов хунвэйбинов — и на улицах начались кровавые побоища враждебных толп «красных охранников», после которых на мостовой оставались сотни, а то и тысячи убитых и раненных. Но у прагматиков не было шансов на успех. Самое большое, чего они могли добиться — это вывести на время из-под удара некоторые партийные комитеты: «рабочие группы» докладывали наверх об успешном проведении хунвэйбиновской операции — выполнение которой на самом деле саботировали. Но вскоре деятельность «саботажников» была пресечена отрядами, направляемыми Цзян Цин.

У всего этого кажущегося хаоса на самом деле был очень жесткий каркас — армия. Она тоже в большинстве своем была захвачена порывом Культурной революции, она готова была в огонь и в воду за Председателя Мао — но она любила порядок, и поддержание порядка (пусть своеобразного) было поставлено ей в задачу. К группам из 20–30 хунвэйбинов приставлялись военные инструкторы, которые обучали подопечных организованным действиям и руководили ими. Использовались армейские пункты связи, типографии, транспаранты и прочее.

В августе 1966 г. прошел очередной пленум ЦК КПК. Многие из тех, кому по статусу положено было на нем присутствовать, уже не могли этого сделать — они были ошельмованы и репрессированы, и их место заняли «представители массовых революционных организаций». С отчетным докладом выступил Лю Шаоци — и явно не встретил поддержки подавляющего большинства собравшихся. Мао Цзэдун по-хунвэйбински вывесил дацзыбао, озаглавленное «Открыть огонь по штабам». Имя главного штабиста названо не было, но в этом и не было никакой необходимости.

«Культурная революция» получила полное одобрение, «идеи Мао» вновь были восстановлены в правах в качестве идеологической платформы партии. Лю Шаоци, Чжоу Эньлай, Чжу Дэ, Чэнь Юнь утратили посты заместителей председателя КПК, и Мао Цзэдун и его сторонники обрели неограниченную власть над партией.

В ближайшие недели улицы и площади Пекина наводнили хунвэйбины, съехавшиеся со всех концов страны. Суммарная численность теснящихся на грандиозных митингах толп оценивалась в 10 миллионов человек. Выступая перед ними, Мао Цзэдун заявил: «Я решительно поддерживаю вас!».

В конце года к хунвэйбинам подоспело подкрепление из рабочей молодежи: на предприятиях стали создаваться отряды цзаофаней — «бунтарей». Но тогда же и даже раньше стали появляться отряды «красной гвардии», организуемые по инициативе местного партийного руководства и советских властей. Развернулось отчасти оппозиционное движение «экономизма»: рабочие делегаты приезжали в Пекин и требовали восстановления нормального производственного процесса, своевременной выплаты зарплаты и т. д.

Декабрьской ночью хунвэйбины арестовали бывшего пекинского секретаря Пэн Чжэня — его вытащили из постели, бросили в кузов грузовика и увезли. По приказу Цзян Цин был создан «специальный полк по поимке Пэн Дэхуая» — его стараниями опального маршала захватили в Сычуани и доставили в Пекин.

Расправа над Лю Шаоци и Дэн Сяопином долгое время откладывалась. Только 5 августа 1967 г. (в годовщину вывешивания Мао Цзэдуном дацзыбао «Открыть огонь по штабам») было сочтено, что митинговых проклятий в их адрес извергнуто уже достаточно, и состоялись «судебные процессы». Председатель КНР Лю Шаоци, стоя на коленях в одном нижнем белье, на глазах жены и детей, подвергался издевательствам хунвэйбинов: они пинали его руками и ногами, а особо идейные били цитатниками по голове. Приговоры содержали длительные сроки тюремного заключения — но за жизнь осужденных не мог поручиться никто.