Некий господин Пекельный: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Но откуда известно, что он произносил перед ними имя Пекельного?

– А никому и не известно. Он говорит, что делал это, говорит – это только слова, – что каждый раз, встречаясь с сильными мира сего, добросовестно выполнял обещание. Но тот мир был вчера, его более не существует, он исчез, и те, кто были тогда в силе, сегодня в могиле, со всеми своими цветами-венками, – над ними двухметровый слой земли, и они уж давно… ну, понимаешь… точно так же, как их подданные и подчиненные, червям-то все равно. Если бы Кеннеди, де Голль или ее величество королева Елизавета еще были с нами, мы могли бы спросить их, задать вопрос про Пекельного: это имя вам что-нибудь говорит? И тогда мы узнали бы, действительно ли Гари произносил его при встрече с ними.

– Выходит, – заключил Клеман, – никакой уверенности нет, никто не знает, действительно ли Гари, который действительно с ними встречался, говорил им, что в городе Вильно на улице Большая Погулянка, шестнадцать жил некий господин Пекельный?

– Ну да, – сказал я, – остается только верить самому Гари. Или не верить. Может, он так и делал, а может, всю эту историю придумал.

– Но в “Обещании” он еще пишет, поправь меня, если я ошибаюсь, что он, “выступая по многим каналам американского телевидения, неоднократно сообщал, что в доме шестнадцать по улице Большая Погулянка…”.

– Да, правда, – сказал я, – но это неправда. По крайней мере, я так думаю: в архивах американского телевидения я ничего не нашел.

– Значит, нет никаких доказательств, что он произносил имя Пекельного перед сильными мира сего или по телевидению?

– Никаких. Но в утешение тебе – ведь ты расстроен, я же вижу – добавлю: не по американскому телевидению. Потому что по французскому…

Тут-то я и рассказал Клеману историю со знаменитым выпуском “Апострофов”.

И, поскольку я не прочь отсрочить бойню, которую немцы устроят в Вильнюсе, позвольте, я и вам расскажу историю с тем знаменитым выпуском “Апострофов”. Но, чтобы вы лучше поняли ее, сначала нужно рассказать другую, очень известную, на основе которой можно выдумать сотню романов, – историю Эмиля Ажара, которую мы назовем Великой мистификацией.

Представьте себе на минуточку, что вы – Ромен Гари.

Накиньте мексиканское пончо и пройдитесь по улице Бак от бульвара Сен-Жермен до Люксембургского сада в час, когда уста солнца еще не осушили капли утренней росы. О чем вы думаете? Об оставшейся части писательской жизни, которую трескуче величают творчеством и куда входят рассказы, эссе, пьесы и с десяток романов, идущих нарасхват у десятков тысяч читателей и переведенных на разные языки – на английский, на русский, на итальянский, только не на французский, как язвят ваши недруги: профессора и интеллектуалы, нео- и новороманисты, – о том, что вы мечтали стать Гоголем или Конрадом, Киплингом или Мальро, но стали тем, кто есть: Роменом Гари, не больше и не меньше; вы – Ромен Гари, верный “мисс Одиночеству” и генералу де Голлю, который оказался вам неверен или, вернее, верен только земле в Коломбэ, ибо время бежит, ничего не попишешь, утекает, как струйка в песочных часах, и вас ждет вечное море… вот о чем думаете вы, шестидесятилетний Ромен Гари, осенью 1974 года, когда вышел в свет “Голубчик”.

Это история про мелкого конторского служащего, который был так одинок и которому “так не хватало дружеских объятий”, что он “готов был удавиться”, покуда не завел себе удава. Стиль разговорный, язык причудливый, синтаксис ломаный – все небывалое, новаторское, однако же “Ромен Гари пишет всегда одно и то же”, написали бы в прессе об этом романе, появись он под вашим именем; вы совершенно точно знаете: такой-то похвалил бы, а такой-то обругал бы, и вам это смертельно надоело, – взять, например, Матьё Гале, не самого восторженного, зато наверняка самого верного читателя: вот уж лет двадцать он с похвальным постоянством охаивает каждую вашу книгу. Вы устали от образа, который вам “навязали раз и навсегда тридцать лет назад”, и, главное, вы снова затосковали “по молодости, по первой книге, по новому началу”, – отсюда псевдоличность, псевдоним, личина: прощай, Гари (почти как “гори!” на языке Гоголя), добро пожаловать, Ажар (почти как “жар” на языке Толстого), а критики пока не чуют ни дыма, ни огня, правды не знает никто, кроме Джин Сиберг, Диего и двух-трех друзей, включая Робера Галлимара, ваших адвокатов, секретаря – вот и всё! – даже издатель книги не знает, кто вы: рукопись поступила в издательство “Галлимар”, оттуда ее, отвергнутую читательским комитетом (“Автор – наверняка какой-нибудь зануда”, – счел Раймон Кено), переслали в “Меркюр де Франс”, дочернее предприятие “Галлимара”, а там решили рискнуть и не прогадали: книгу раскупают вовсю, критики восхищаются. Скоро увидим, так ли они единодушны.

Итак, вы подошли к Люксембургскому саду. Купили в киоске несколько еженедельников, в том числе “Экспресс”. С еженедельниками, в том числе с “Экспрессом” под мышкой, дошли до прудика рядом с фонтаном Медичи и сели там на стул под еще зелеными платанами. Закурили сигару, по аллее прошла девушка, “резва, как птица”[43]; вы принимаетесь листать “Экспресс” и на 36-й странице находите рецензию Матьё Гале, вам на глаза попадается фраза: “Язык в духе Кено полон новизны и дерзости, как и причудливые, граничащие с гротескной поэзией мысли”. Статья называется “Любовь моя – удав”. Сигара падает, залп детского смеха решетит платановые своды; ваша молодость не кончилась, жизнь упоительна, когда начинаешь ее заново, избавившись от мертвого груза, именуемого прошлым.

Год с небольшим спустя рано утром вы идете по улице Бак от бульвара Сен-Жермен к Люксембургскому саду, Париж медленно просыпается под какофонию мусоровозов – городской петушиный крик. С тех пор как влюбленный в “Голубчика” Матьё Гале сочинил ему панегирик на две колонки, произошло много разных вещей: теперь по утрам вы пишете как Гари, а после обеда – как Ажар, так что в продаже появляются с промежутком в несколько месяцев “Дальше ваш билет недействителен” и “Вся жизнь впереди” – два романа-антонима (хоть никому не приходило в голову их сопоставить) под двумя псевдонимами.

Один – монолог стареющего мужчины, которого мучит страх, что Пизанская башня уже никогда не поднимется; другой – история арабского мальчишки и еврейки мадам Розы, которая воспитывает “детишек шлюх”. Первый, подписанный именем Гари, клюют со всех сторон (вот, например, что написала швейцарская “Трибюн де Женев”: “Обессилевший жеребец из конюшни Галлимара, светский хлыщ Ромен Гари, всегда писавший легко и дипломатично, судя по всему, хорошо знаком с тем явлением, которому посвящен его последний роман”); второй, подписанный Ажаром, вызывает бурные споры, восхищает и возмущает.

Итак, вы подошли к Люксембургскому саду. Сейчас осень. Вы купили в киоске несколько газет, в том числе “Монд”. С газетами, в том числе с “Монд”, под мышкой вы, миновав платаны и каштаны в кровавых потеках точно палачи, прислоняетесь спиной к постаменту древнегреческого актера с обнаженным торсом, стоящего в такой позе, будто, сдвинув на лоб свою маску, он декламирует передовицу той газеты, которую теперь вы держите руках, слегка дрожащих и в едва заметных мелких пятнышках: “Гонкуровская премия: Эмиль Ажар, хоть тайна не раскрыта”.

Для вас никакой тайны нет. Вы вторглись в пантеон словесности, одурачили всю Францию, подняли на смех критику, браво, маэстро, – о небо, видела бы это ваша матушка! А теперь-то что делать? Гонкуровская премия у вас уже есть, получить ее дважды нельзя по уставу. Признаться? Публично объявить, что Ажар – это вы? Или подбросить, как бомбу, Павловича?

Поль Павлович – ваш внучатый племянник. Ему тридцать три года, и столько же он перепробовал профессий, грива черных волос, чувство слова, густые усы, пронзительный и беспокойный взгляд, вдобавок к этому запои, книжные и алкогольные, и устрашающий вид – такой, того гляди, залепит в морду. Он согласился взять на себя роль Эмиля Ажара. Итак, отныне Поль – это Эмиль, а Эмиль – это Поль, который говорит: спасибо за Гонкуровскую премию, но мне ее не надо, однако Гонкуровскую премию, как отвечает ему в прессе президент одноименной академии, “нельзя принять или отвергнуть, как рождение или смерть”. И тут Павлович, войдя в роль, дает интервью “Монд”, снабженное фотографией скверного качества, но не настолько скверного, чтобы один журналист его не узнал, другой не раскрыл его подлинное имя, место жительства и родственные связи, и так, шаг за шагом, дорожка приводит к вам, к Ромену Гари.

Квартиру на улице Бак осаждают репортеры с камерами и микрофонами: ведь Ажар – это вы? Тогда вы выставляете в приоткрытую дверь револьвер, орете во все горло: “Пошли вон!” – и публикуете в “Монд” черным по белому написанное заявление: нет, вы НЕ Эмиль Ажар. И так яростно вы протестуете, так академично написаны ваши последние книги, что вам поверили – ну правда, не могло такое чудо, как “Жизнь впереди”, выйти из-под дряхлого пера старого догматика; а чтобы спутать следы, окончательно их замести, сбить с толку разом публику и прессу, вы пишете “Псевдо”, третью книгу Ажара, безумную, безжалостную, в которой выводите Павловича хрупким, подверженным приступам бреда и тревоги человеком, который сводит счеты с неким Тонтон-Макутом, “известным писателем”, а по сути “сволочью”, “греховодником, каких мало” и всегда умевшим “сделать на ужасе и страданиях хорошенький литературный капитал”[44].

Проходят месяцы и годы, наступает январь 1980-го, вы продолжаете игру в двойное Я, которая становится все менее забавной и начинает постепенно раздражать, потом тревожить и, наконец, серьезно мучить вас: что, если все раскроется? Что станет думать ваш издатель? Что скажут боевые товарищи? Члены Гонкуровского жюри? Вдруг будут говорить, что всю эту историю замутили два еврея, чтобы сорвать немалый куш? А налоги? Не пахнет ли тюрьмой? Да еще Поль, который вынужден служить марионеткой, – его тоже явно перестало забавлять это дело.

За несколько последних месяцев вы не написали ни строчки, и вот в подавленном состоянии духа вы идете по улице Бак от бульвара Сен-Жермен к Люксембургскому саду, почти пустынному в эту пору, так что мало кто видит, как вы лежите на траве под облетевшими платанами, стараясь ни о чем не думать, но увы: кто-то оставил на стуле газету-телеобозрение, и вы машинально просматриваете ее – ничего интересного, пока не натыкаетесь взглядом на такие строчки: “В эту пятницу в 21.30 по каналу «Антенна-2» – «Апострофы», передача Бернара Пиво. Гость студии – Ромен Гари”. “О, черт! – думаете вы. – Что мне надеть?”

Темный костюм, рубашка голубая, галстук – Бернар Пиво, глядя в камеру, представляет Ромена Гари, “сегодняшнего гостя, приглашенного на передачу о его жизни и творчестве”. Камера крупным планом показывает обложку его последнего романа, кремовую с одной черной и двумя красными полосами, потом картинка расплывается, фоном звучит мелодия Рахманинова, и на экране появляется Гари: темный костюм, рубашка белая, галстук (выбор был: или это, или мексиканское пончо), волосы с проседью до плеч, серебристая борода, сапфирно-синие глаза, физиономия все та же, что и в молодые годы, но из мужицкой ставшая скорее барской и изукрашенная горькими морщинами. Чувствуется, что ему не по себе, и это еще слабо сказано, его как будто что-то гложет, а что – с первого раза непонятно.

Понятно станет много позже. Узнать, в чем было дело, можно из книги, которую сегодня нигде не найдешь[45]. У меня в руках она оказалась случайно – я наткнулся на нее как-то осенним днем, роясь в книжных развалах у букиниста на бульваре Сен-Мишель. Стал листать и наткнулся на главу, целиком посвященную Ромену Гари. Естественно, я тут же купил книжку и пошел с ней в Люксембургский сад, погода стояла прекрасная, а в книге не было и ста страниц, так что я прочитал всё в один присест.

Ромен Гари в студии “Апострофов”.

Гримерша рассказывала, что в тот вечер в январе 1980-го Гари пришел “на улицу Жана Гужона – вход в «Антенну-2» со стороны авеню Монтеня, 2 по вечерам был закрыт – в скверном настроении и неохотно уселся в гримировальное кресло”.

104

Прочитав такое, пересматриваешь передачу другими глазами. Чувствуется, что Гари не по себе, и это еще слабо сказано, его как будто что-то гложет, и мы теперь знаем, что именно.

– Ромен Гари, – начинает Пиво, – вы были воином, участником Сопротивления, дипломатом, а сегодня вы писатель, автор многих известных книг, таких как “Европейское воспитание”, “Корни неба”, “Обещание на рассвете”, “Леди Л.”, “Свет женщины”, но помимо этого и в первую очередь (Гари бледнеет, думает: вот оно, сейчас он с ходу выстрелит Ажаром) вы сын женщины, которая уже в раннем детстве предопределила вашу судьбу. Давайте же начнем с истоков вашего успеха. Правда ли, что таким влиятельным лицом, я бы даже сказал, такой влиятельной личностью вы стали благодаря своей матери?

[43] Строка из стихотворения Жерара де Нерваля “В аллее Люксембургского сада”. Перевод Е. Баевской.

[44] Перевод А. Беляк.

[45] Маева Ликерн. “Без прикрас и ретуши – пятнадцать лет в «Апострофах», или Как я гримировала великих писателей”. Париж, “Фламмарион”, 1994. (Прим. автора.)