Балтийская сага: читать начало книги онлайн

Ну а дворец культуры имени Горького — он-то на месте? Вот он — выдвигается солидным желто-серым боком. Здравствуй, дворец!

В девятом классе учились тогда, и во время зимних каникул поехали однажды, чуть не всем классом, во дворец Горького на какой-то концерт. И танцы были после концерта. Мы с Аней Смирновой танцевали. Нравилась мне эта веселая золотоволосая девочка с отличной фигуркой, с ее манерой строить глазки. Аня была дочкой видного инженера, который участвовал в строительстве тут, напротив дворца культуры, фабрики-кухни — очень необычного здания из бетона и стекла. Так вот, мы танцевали с Аней, она смеялась моим шуткам, и строила глазки, и учила меня правильно танцевать танго. Кончились танцы, мы высыпали из дворца в морозный лунный вечер, пошли к трамвайной остановке. Дурачились, сажали друг друга в сугробы. Девочки визжали, хохотали. Ярко горели на площади фонари. Я посадил Аню в сугроб и протянул ей руку, но она сама выбралась и, не отряхнув снег с пальто, накинулась на меня, попыталась посадить в сугроб. И тут — как-то само собой получилось — я обхватил Аню и поцеловал в холодные дрогнувшие губы. Она отшатнулась, воскликнув: «Ах ты какой!» И засмеялась…

В грязном бушлате, с винтовкой за плечом, с противогазом на боку, безмерно уставший — но живой! — я глядел из окна трамвая на площадь Нарвской заставы, на остановку, близ которой когда-то, в другой жизни, я впервые поцеловал девушку.

Вот и Обводный канал со своей темно-зеленой стоячей водой. А за каналом — завалы, полуразрушенный дом, и работают там, разгребают — может, пытаются найти и вытащить тех, кого завалило при бомбежке.

Подъезжали к площади Труда, когда вдруг завыла сирена. Все выше, выше взлетал долгий пронзительный звук. Трамвай остановился. Пожилая кондукторша заорала:

— Воздушная тревога! Выходи из вагона! В укрытие!

Повыскакивали мы на улицу. Вой сирен оборвался, стали слышны удары зениток, все чаще, все ближе. «В укрытие»! А где тут укрытие?

Кто-то из командиров крикнул:

— Р-разойдись! Не толпиться! В подъезды домов!

В Дерябинских казармах — старых краснокирпичных корпусах на краю Васильевского острова, обращенном к заливу, — просторно и неуютно. Еще только сентябрь на дворе, а в казарме уже, скажем так, прохладно.

Воздушные налеты — каждый день. Начальство велит спускаться в бомбоубежище — в подвал, где стоит неизвестно с какого века тяжелый запах сырости, мышиного помета и еще черт знает чего — всеобщего запустения, что ли. Но морпехи побегали дня два, а потом плюнули, перестали спускаться в подвал. Если на роду написано столкнуться с пулей или осколком снаряда, то бомба тебе не очень страшна. Подумаешь, бомба! Так рассуждали морпехи из Первой бригады. И продолжали забивать козла. А кое-где и в картишки резались. Командиры сердились, орали, а потом и сами плюнули на это дело. Переформирование шло, кто и кем тут будет командовать — все неясно.

А бомбы падали недалеко от Дерябинских казарм — в гавани. Старые корпуса сотрясались, содрогались. Были и ночные налеты, с немецких самолетов сыпались на город зажигательные бомбы — как спички из коробка.

Вспыхивали пожары. На крышах размещали ящики с песком, лопаты, ведра, — дежурили на крышах, и если падали с враждебного неба зажигалки, то их, разбрызгивающих огонь, подхватывали на лопаты и кидали в песок.

Небо, затянутое дымом пожаров, исполосованное ищущими лучами прожекторов, еще и потому выглядело враждебным, что к бомбардировщикам летели ракеты. Говорили, что кто-то сигналит немецким самолетам.

— Гады, шпионы, мать их… — ругался Паша Лысенков. — Ракетами на цель наводят.

— Да нет, — сказал Владлен Савкин. — Это не ракеты. Это трассирующие зенитные снаряды.

Вадим Плещеев видел: в один из дней к Савкину приехал отец — плотный рыжеватый полковник (четыре шпалы были на петлицах). Скрипя огромными сапогами, он прошел в комнату комбата. Вскоре оба они вышли, комбат крикнул дежурному, чтоб привел курсанта Савкина, а он, Владлен, уже и торчал тут поблизости. Папа и сын, похожие очень, оба с полуприкрытыми глазами, поздоровались без всяких там улыбок, потопали к выходу и уехали в «эмке» защитного цвета. Вадим видел это из окна. Вернулся Владлен в казарму под вечер — молча повалился на свою койку. Несколько курсантов уселись на соседние койки, и пошел такой разговор:

— Кто твой отец? — спросил Вадим.

— Военный инженер, — ответил Савкин. Он лежал на спине, закинув руки за голову и глядя в потолок.

— Что он говорит об обстановке? — спросил Травников.

— О какой обстановке?

— Ну, под Ленинградом. Не притворяйся, что не понимаешь.

— Никто не притворяется. Обстановка тяжелая. — Савкин медленно помигал и добавил: — Немцы захватили Шлиссельбург.

— Это что значит? Ленинград окружен?

— Ну, почти. Они вышли к Неве, а финнов остановили на Сестре.

— Как — на сестре?

— На реке Сестре. На старой границе. Значит, осталась узкая полоса. К Ладоге выходит. — Савкин закрыл глаза и закончил разговор: — Ребята, я устал очень.

Ишь ты, устал! — подумал Вадим Плещеев, направляясь в гальюн. Домой съездил, папенькин сынок, нажрался пирожков — и устал. Почему ему пирожки померещились, Вадим и сам не знал. Но, конечно, обидно ему было, что кого-то отпустили домой на побывку, а ему не разрешают. Лишь один раз комбат разрешил ему поздно вечером позвонить по телефону. «Ой, Димка! — крикнула в трубку мама. — Ты живой, какое счастье! Где ты?» И ведь недалеко от дома был он, тут, в казарме на Васильевском острове… «Димка, приезжай! — кричала мама, в ее голосе слышалось отчаяние. — Приезжай, приезжай!»

Только свернул Вадим самокрутку и закурил, как в гальюн вошел Травников. Как раз сегодня его назначили командиром взвода формируемого батальона.

— Дай прикурить, — сказал он.