Утро её начиналось, как и обычно — Элис переползла с кровати на инвалидное кресло, пусть в это и не было надобности. Просто сил ходить не было. Исчез любой смысл их искать, пропало желание спать по ночам, скрывать веснушки и прятать синяки под глазами. Всё равно. Просто всё равно. Она, как всегда, катится на кухню — и, как и всегда заваривает две кружки кофе, себе — молочное латте, а ему… а он больше не придет. Не придет и все. Не обнимет её со спины, не поцелует в щеку, не скажет, что задержится у неё ещё на день… Никто этого не скажет. Этот кофе, черный эспрессо, был для никого. Элис хотелось так считать.
Где-то через час, наслушавшись оскорблений и насмотревшись на слезы прохожих, погладив и немного покормив полосатого котенка, взяв себе овсяное печенье с апельсиновым привкусом, девушка уже прибыла к месту назначения. Погода была гадская — пасмурно, серо, грязно и сыро… и это был второй месяц лета. После звонка в дверь Мишель приветливо открыла ей дверь. Элис как всегда встретил её пушистый мейн-кун по кличке Тодд, противная и вредная морда, не дающая покоя любым свободным коленям.
К удивлению, они просто смотрели фильмы. Но с самого порога Элис заметила, что в глазах Мишель читается вопрос, который, кажется, был виден намного лучше её самой, а она лежала вплотную к блондинке. Девушки молча смотрели фильм, чувствуя тяжеловесность этого вопроса, как он душит, как гробит их обеих, прямо тут, прямо сейчас, доводит до белого каления самим фактом своего существованием. Не надо было обладать эрудицией или дедукцией — этот вопрос читался в глаза всех и каждого, у кого кто-то распылился. Джонс тяжело и резко вздыхает, ставит «Ла-Ла Лэнд» на паузу, и отстраняясь от испуганной Элис, садится в позу лотоса и говорит:
— Это уже невозможно…
Роджерс растерянно опустила глаза, стиснула зубы и сплела свои руки в замок.
— Должен же быть способ их вернуть, да? — голос Мишель срывался на хрип, какой-то скрежет.
— ЭмДжей, тише… — присаживаясь и закрывая крышку ноутбука, шепчет Элис. Она не раз успокаивала людей, таких же разбитых, таких же потерянных и утративших что-то родное, как и она. У Мишель превратились в прах мама и возлюбленный, — Должен, поверь… И мы сможем… Мы же сильные, помнишь?
Она кивает, не расцепляя объятий. Элис чувствует, как её кожу через свитер царапают ногти Мишель. Боль от потери врезается в её сердце ещё сильнее, когда она смотрит, как под этим грузом ломается кто-то другой. Это ад, бесконечный круговорот, из которого не может выбраться выжившая половина вселенной.
Вернулась Элис домой поздно, заехав к папе на работу, чтобы передать ему печенье и попросить помощь в реабилитации у Наташи. Пару шагов она сегодня сделала смело — но слишком мало для того, чтобы встать на ноги. Потом она ездила в больницу. Просто для того, чтобы врачи убедились, что с ней всё хорошо и ей не нужна степень инвалидности. Ближе к закату ей захотелось посидеть на набережной. Там было холодно, пароходы ходили унылее, а вода стала мутной, волны выглядели грязными, тягостными. Картина не внушала особой радости или умиротворения, и Роджерс поехала домой, улеглась в постель, и в очередной раз расплакалась, когда ей в глаза бросилось кольцо на указательном пальце. Надпись «Солнцу, воссиявшему надо мной», кажется, уже прочно въелась в кожу.
Утром Элис обнаружила, что въелась не только она. Въелись ещё и слова Мишель в подкорку сознания. Куча вопросов атаковали её с самого утра. А если их не выйдет вернуть? Если это всё — билет в один конец? Если в этот раз не получится одолеть плохого парня, если этот крах — их пожизненное клеймо? А вдруг… а вдруг хэппи-энда действительно не будет?
За этим последовала мысль, что Баки может не вернуться. Все его обещания свозить её в Румынию, как только всё успокоится, прочесть вместе с ней лекцию в её школе, а обещания Элис научить его пользоваться интернетом и контролировать гнев, никогда не будут исполнены. Она никогда не побывает на их со Стивом свадьбе, не увидит Барнса счастливым.
А что, если Локи и вправду не выжил, и его последнее желание… и впрямь последнее? Что тогда? Очередной набор разрушенных планов, нарушенных обещаний, разбитое сердце и одиночество? Элис этого не хочет. Боится, как огня… и, в попытках отвлечься, замечает, что снова, на автомате, заварила две чашки кофе. Себе и Локи. Осознав это, Элис не чувствует, как к ней подкрадывается гнев и разочарование вместе с ним. Она смахивает вторую кружку со столешницы, та с грохотом разбивается об пол, разлетаясь белыми осколками по деревянному темному ламинату, оставляя под собой неопределенной формы пятно. Когда чашка летела, значительное количество кофе пролилось Элис на колени. Задыхаясь от надвигающейся истерики, Элис смотрит на свои колени, и тянется к полотенцу, чтобы намочить его и охладить ноги, но… падает на пол, повалив за собой часть немытой посуды и свою кружку с кофе. Она просто плачет. Плачет, понимая, сколько упущенных шансов прямо сейчас тянут её ещё ниже, и ещё ниже, и ещё ниже, на пять футов под землю, в могилу. Она прикрывает лицо руками, вытирает слезы рукавами, скулит и краснеет, её глаза уже опухли, а ноги дрожат как пятидесятиградусный мороз, в комнате стоит горький, отвратительный и осточертевший запах горького кофе. Хотелось открыть окна, но оставалось только задыхаться, задыхаться и задыхаться. До конца.
Стив пришел домой вовремя, тогда, когда Элис пыталась залезть в кресло. Он бросил куртку, быстро снял обувь, и бросился к дочери, колени которой были исколоты кусочками посуды и обожжены горячим кофе.
— Принцесса, что случилось? — с каким-то беспокойством в голосе произнес Стив, усаживая Роджерс-младшую в кресло.
— Пап… Их же можно вернуть?
Этот вопрос стоял у Стива на устах каждый день, от заката до рассвета. Он тяжело вздохнул, понимая, что не один такой. Промолчать он не мог. И ответить ложью — тоже. Мокрые и распухшие глаза дочери только сильнее выбивали его из колеи. Он никогда бы не подумал, что его может поставить в тупик вид плачущей девушки. Стив присел перед ней на корточки, взял за руки, и сказал:
— Элис… Мы пытаемся, всеми силами, правда… Но пока я не могу тебе ничего сказать… Остается только надеяться, что всё будет хорошо…
Девушка на пару секунд затихла, а потом вновь взвыла, хватаясь за руки Роджерса и сильнее сжимая их.
— Пап, вы их вернете?.. Скажи правду — да или нет, пожалуйста!!!
Её голос срывался. Стив опустил голову, и погладив её костяшки, с горечью в голосе, надеясь, что лжец из него хороший, выдавил из себя:
— Да… Да, Элис, мы сделаем всё, что в наших силах и вернем их… но не без тебя.
Девушка шмыгнула и опять закрыла лицо руками.
В тот вечер она впервые за несколько недель помылась, а Стив в который раз убедился, что он — отвратительный отец. Он не в силах вселить в свою дочь надежду на то, что наклонная выровняется и все будет, как раньше. Элис никогда не будет одна, но будет ли она с тем, кто достоин носить гордое звание её отца, или рядом с ней всегда будет тот самый, ни в чем не меняющийся Стив Грант Роджерс, потерявший друга, возлюбленного… а вдруг за ними последует и дочь?
— Пап…
— Да, милая? — поглаживая её волосы, пока сама Элис лежит у него на коленях, сказал кэп.
— Можешь… Можешь спеть колыбельную?
Мужчина улыбнулся и одобрительно кивнул, после чего шепотом запел то, что ей обычно пел Баки…
========== will be loved ==========
Коридоры казались бесконечными, невыносимой длины, всё более узкими с каждым шагом, а то, как гремели стены, казалось, невозможно было не слышать — хотя бежавшие в сторону выхода агенты так не считали. Они скрывались за спиной, всё сильнее давя и давя на Элис, что неслась по этим коридорам с целью увидеть того, кого больше и не мечтала увидеть. Но Тони и Стив разрешили ей. Напоследок, так сказать. Раз уже всё равно.
Она чуть было не пронеслась мимо той камеры, в которой он, привязанный к стулу, в наручниках и наморднике, сидел и смотрел в никуда. Он был поникшим. Разбитым. Сердце Элис трепетало, руки затряслись, а мысли, казалось, покрылись коркой льда и застыли, но в то же время метались от ненависти и желания добить, до любви и прощения, которое она и так ему уже давно дала, можно сказать, подтолкнула всех вокруг отпустить ему грехи, даже его самого… Через пару секунд раздумий, они превратились в острое и стойкое «мне надо идти к нему».