Элис усмехнулась, прильнула к Локи и уткнулась носом ему в шею. Отпускать его не хотелось. Он называл её «Мисс Роджерс» когда злился. Когда точно знал, что она его обманывает.
— А ты вот никогда меня не обманывал… Как мой отец, — наверное, в сотый раз произносит Элис, шмыгая ему под ухом. Элис отстранилась и взяла лицо Локи в руки, явно готовясь сказать что-то важное, — Локи, мне… Я должна уйти. Уйти туда, куда тебе нельзя приходить. Мы не сможем видеться. Вообще. Я…
— Элис, прекрати говорить загадками, я не хочу лезть к тебе в голову! — настойчиво воскликнул он, и ветер завыл пуще прежнего.
— Я не могу сказать точно, Локи… Прости меня. Я не хочу, чтобы ты думал, что я бегу от тебя.
— И не подумал бы… — он опустил глаза, — И… Когда мы встретимся в следующий раз? — с надеждой спросил он, невозмутимо, холодно. Хотя внутри он кричал и рвал глотку. На душе скреблись кошки, а сердце онемело, словно от какого-то яда.
— Скоро… — выдохнула Элис, опустив голову.
Локи взглянул на её затылок и почесал ей за ухом. Девушка измученно мурлыкнула и вновь посмотрела ему в глаза. Он заметил, что в её глазах отражается весь Нью-Йорк сбоку от них, в теплой лазури светятся его разноцветные, мерцающие огни, словно звезды. Они горят. Горят изнутри каким-то слишком искренним, но угасающим пламенем. Будто где-то там, в недрах души Элис, происходит конец света, и звезды гаснут, падая и разбиваясь о землю. Но это не конец, верно?
Локи нежно касается своими губами её губ, обветренных и жестких, но от этого не меньше отдающих привкусом клубники и чего-то до ужаса сладкого, такого сладкого, что от них не хочется отстраняться. В нос тут же бьет запах лимона, которым пахнут её руки, её кожа, её волосы, и даже куртка — и та пахнет этим ярким и кислым цитрусом. Элис осторожно касается его губ языком, и разъединяет поцелуй, чуть прикусив его нижнюю губу, замечая, что дрожь в руках унялась. Она не знает, что ему сказать — попрощаться ли, попросить проводить до дома или сказать ещё что-нибудь, или просто молча уйти.
— Я буду по тебе скучать, — на одном дыхании тараторит Элис, стараясь приблизить момент, который она просто перестрадает и успокоится.
— Элис, тише… Я тоже. Но я вернусь к тебе, слышишь? Если хочешь, я приду на твой выпускной. — девушка с энтузиазмом кивнула ему, глаза вновь наполнились жизнью. Она уткнулась лбом в его лоб, и не думая, кажется, уходить. Элис знала, что до выпускного ей, как до Луны, что она вряд ли выйдет на улицу из заточения у Ника Фьюри, прекрасно осознавала, что, возможно, в последний раз касается кожи Лафейсона, холодной, мраморной и покрытой тысячей незримых шрамов, которые они вместе залечили. Она искренне надеялась, что хотя бы тогда, в день её взросления, они встретятся. Она расплачется, прижимаясь к его груди и сжимая пиджак пальцами, понимая, что самый ужасный её кошмар закончен, а из чего-то, что, как ей кажется, хуже тюрьмы — она сбежала. И сбежала вместе с ним, — Тогда… Я обещаю, что приду. Даже если умру.
— Но ты не умрешь, — усмехнулась Элис. Её попытки разрядить любую, самую напряженную обстановку, казались Локи слишком милыми. Она такая нелепая, такая жизнерадостная, такая спокойная, и… простая. Дарила она какое-то чувство уверенности и спокойствия. Элис была слишком живой для него, уже, кажется, черствого и пустого внутри. Она наполняла его жизнью от и до своей искренностью. И, кажется, за это он её и полюбил.
Локи кивнул ей, соглашаясь со сказанным. Они ещё долго смотрели друг на друга, где-то внизу проезжали машины, ходили о чем-то болтали люди, кто-то ссорился, кто-то мирился… И только они молчали, но прекрасно понимали каждый свое, думали друг о друге, и, попрощавшись, с какой-то горечью отпустили друг друга, нехотя.
Уже через пару минут, ещё толком не отойдя от расставания, Элис начала чертовски скучать за ним. В голове впервые за жизнь появилась мысль сбежать вместе с ним. Вернуться, пока не поздно, пока он наверняка стоит, впиваясь руками в низкий заборчик, вгоняя в ладони занозу за занозой. Элис неслась туда, откуда, как ей казалось, пути назад нет. Туда, откуда, как ей сказали, она не выйдет без надзора минимум пяти человек. Единственное, что успокаивало — это альтернатива детскому дому. Она скрывалась от органов опеки до своего двадцати одного, скрывалась от полиции, и всё это по просьбе сначала Стива, потом Наташи, за ней об этом попросила Ванда, Сэм, и только после неё, последней каплей стал Тони Старк. Вроде, даже Баки что-то сказал по поводу её укрытия.
…Но, всё-таки, приобретая защиту, она потеряет нечто ценное. Нечто, что заставляло её жить.
Локи перенес это в разы хуже — вернувшись в Асгард, задумавшись, что, быть может, не дождется её, он разнес к чертовой матери первую комнату, в которую попал. Его рвало изнутри — пусть и не полностью, но у него забирают то, чем он дорожит, чем дышит. В который раз ему так больно, хотя сейчас, кажется, ещё больнее? Он не плакал, не кричал, просто злился. Злился, скорее, на самого себя — почему ему самому в голову не пришла мысль забрать её с собой? Он же хотел показать ей балы, сделать её принцессой и жительницей Асгарда, хотел, чтобы она хоть раз в жизни полюбовалась на золотой дворец, на вечный рай где-то вне Мидгарда, хотел вырвать её из рутины, из зоны комфорта, которая стала ей отвратительна. И что из данных ей обещаний он выполнил? Да ничего. Он отвратителен, как спутник жизни. Он отвратителен, как простая человеческая оболочка. А вот как своё законное, заложенное ещё в генах существо, склонное к лжи и коварству — великолепен. И за это, можно считать, ненавидел себя. Именно в данную секунду. Именно в этот момент.
По приезду домой Элис взяла чью-то гитару, что опиралась на стену в белой высокой комнате, которая теперь станет ей домом. Она вспомнила ту песню, под которую они с Локи танцевали на том балу, после которого она была готова его убить. Это воспоминание всегда вызывало смешные чувства. Искренне, не скрывая тревоги, она провела пальцами по струнами, в песне моля кого-то вернуть её в ту ночь, когда они впервые встретились.
========== homecoming ==========
Ей кажется, что этого вечера она ждала слишком долго. По венам течет восторг от того, насколько она красива, как ей идет форма выпускника, Элис любуется собой, буквально восхищаясь. Рядом с ней крутится точно так же разодетый Питер, и тоже, кажется, разглядывает её сверкающими глазами. Это неописуемое ощущение того, что вот он, пройденный этап их жизней, уходит вдаль, впереди новые открытия и новая, взрослая жизнь. Какое-то ощущение легкости и горечи одновременно. Но только не у Элис, которая, кружась перед зеркалом в учительской, кажется, думает далеко не о торжественной части, которая начнется с минуты на минуту. Её мысли скованны и поглощены одним обещанием, данным уже довольно давно, но, как и все, обязательным к исполнению — Локи должен был прийти на её выпускной вечер. Только теперь в качестве партнера, а не в качестве сопровождающего, как это было два года назад.
Девушка уже выдумала себе, как он встречает её, одетый в черный костюм, поправляющий рукава, незаметный, не попадающийся на глаза никому, кроме неё. Он будет блистать. Как всегда. Они будут танцевать медленный танец под тихую музыку, уткнувшись лбами друг в друга. Локи не будет танцевать этот отвратительный вальс, он полностью отдастся ей, их танцу, наполненному нежностью и незаметностью, таким тихим, настолько тихим, что счастье его точно полюбит, и окутает их неразрывной пеленой, затмит все звуки вокруг, и позволит слышать стук сердца друг друга. Под конец вечера Локи начнет бурчать о том, что на торжество она пришла на высоких каблуках, и прекрасно будет понимать, что это не остановит юную Роджерс от сокращения разницы в их росте, которую он просто обожает, обожает наклоняться, чтобы поцеловать её, обожает этот кошачий взгляд, когда она смотрит на него снизу-вверх, и как сама напрашивается на то, чтобы он поносил её на руках. Лафейсон любит носить её на руках.
Торжественная часть закончена, Элис может спокойно выдохнуть, сжимая в руках заветный аттестат, и слушая, как Мишель трясет Питера, благодаря его за её положительную отметку по физике. Но мысли её все равно в другом месте, далеко не в этих дружеских поцелуях во все части тела, далеко не в них. Она думает о том, как давно не видела свою любовь. Как трепещет её сердце от одной лишь мысли о том, что сегодня она наконец сможет кинуться ему на шею, поцеловать так, чтобы это дьявольское отродье упало и задохнулось. Девушка чувствует, как к её глазам невольно подступают слезы. Она уже кончиками пальцев, каждой клеточкой тела, ощущает то тепло, скорее даже жар, который принесет ей подскочивший адреналин и эндорфин, когда она наконец-то посмотрит в его сияющие цветами драгоценных камней глаза. Господи, как давно она не видела его глаз… А ведь когда-то часами, а то и сутками, могла в них тонуть. И это казалось чем-то безумно романтичным.
Весь Нью-Йорк ближе к вечеру поглощался огнями, яркими софитами, фонарями и просто неоновыми вывесками, или светили фары машин. Светло было, как днем, только тени не падали, а если и падали, то не такие длинные. Школьные коридоры были темными, лишь иногда на стены и пол падал теплый свет из кабинетов, в которых забыли выключить свет. Элис очень не хотела заходить в зал для празднества, из которого доносилась ритмичная и веселая музыка, без него. Она вышла на крыльцо и принялась ждать его там.
Машины проезжали мимо неё, ослепляя своими фарами. Она ждала увидеть его, жаждала этого, понимала, что если не увидит его сегодня, то задохнется. Локи был ей нужнее воздуха, и если уж и задыхаться от удушья, то видя его перед собой, целого, живого, держащего за руку… Мимо проехал лимузин с пьяными выпускниками. Черный. Точно такой же, как и тот, в котором они впервой поцеловались. Элис отлично помнит, как неловко ей тогда было, и как одновременно приятно… А потом её сердце начало трещать. Но он в очередной раз её спас, выручил, не оставил одну. Локи будто… всегда её чувствовал. Всегда знал, как ей плохо, и всегда появлялся рядом, дабы поддержать, напомнить, что она не одинока, что хоть одно существо в целом мире уважает её, ценит и любит, готово согреть, прижать и не отпускать. Почему же сейчас он не чувствует, как ей худо без его рук, без его поцелуев, без него самого? Почему он над ней издевается? Где она так провинилась, что должна проводить свой выпускной в одиночестве? Что такого происходит, что важнее её?
Элис не хочет об этом думать. Не хочет это вспоминать, не хочет принимать то, что его нету. Она построила в голове уже тысячу возможных речей, что она прочтет ему при встрече, как громко и с пафосом, без дрожи в голосе, выскажет всю свою обиду, если он так и не явится до конца ночи — а он всё приближался и приближался, стрелка часов на дисплее телефона все быстрее и быстрее двигалась к двум часам ночи, и скоро, примерно в три, всех должны были распустить. Из недр школы доносилась песня, под которую они впервой поцеловались. Что-то из первых песен Ланы Дель Рей, насколько она помнит. Это заставляло беззащитное и хрупкое сердце просто разрываться в клочья.
— Элис, ты чего тут стоишь?
Голос Паркера заставил девушку оглянуться, и она, резко, взмахнув копной светлых, завитых волос, с горечью взглянула ему в глаза. Питер выглядел точно так же, как и в начале этого вечера — с развязанным галстуком-бабочкой, расстегнутым пиджаком, в руках у него был красный картонный стакан с колой. Элис расстроенно хмыкнула и, чтобы не расстроиться, решила запить свою горечь сладким, вредным напитком, от которого её отучали все Мстители, ещё тогда, когда были командой. Она вырвала из рук Питера стакан и отпила немного. Кола была теплой, из-за чего и немного горькой. Но от напитка полегчало, даже не смотря на испорченный вкус.
— Всё хорошо, — лжет она сама себе в который раз. Она всем так лжет. И друзьям, и близким, и знакомым, и незнакомым. Для всех у неё заготовлена одна ложь, которую она словно пулей выпускает из себя каждый раз, когда ей адски больно. И эту ложь до сих пор никто, кроме Локи, не мог распознать. С его же слов, он чувствовал её ложь на кончиках пальцев. И Локи, и Элис, понимали, что любовь, это, в первую очередь, честность. Но понимание проблемы — не окончательное её решение. Элис боролась с эти единственным видом лжи, который, словно паразит, жил в ней и зависел от неё. Но успехов так и не добилась. Досадно, — Просто жду кое-кого, а так… Всё хорошо.
Сейчас и Питер понял, что не всё хорошо. Дрожь в голосе слишком выдавала её. И трясущиеся руки, которыми она впихнула ему стакан обратно, тоже. И мокрые глаза тоже беспощадно раскрывали её боль и потерянность, как раскрывается цветок ликориса — постепенно, наливаясь силами и соком, которым уже хорошо попировала её печаль, и к концу, превращаясь в изящный, тонкий, но одинокий плод, который выходит их её глаз горькими, едва заметными, но столь обжигающими замерзшие щеки (Локи бы зацеловал их и они были бы согреты в его ладонях), слезами.
Элис редко позволяла себе слезы на людях. Сейчас же, кажется, чаша переполнилась.
— Боже, просто уйди… Оставь меня, Паркер. Иди куда подальше… Оставь меня.
Главным отличием Питера от остальных её одноклассников в том, что он никогда не навязывал свою помощь ей. Он знал, что ей не нужна поддержка, если она сама не просит. Чаще всего, Элис не стеснялась говорить «обними меня» или «помоги мне». Когда она просила уйти, значит, нужно было уйти — и это было бы для неё лучше всяких лицемерных объятий и глупых слов поддержки, о которых человек через час забудет, даже не спросив, как она себя чувствует. Это было ей противно. Очень противно.