– Ты издавал не так уж много звуков, а столько всего сказал! – удивился Атрей.
– Ну, в древнем языке можно одновременно передавать несколько смыслов. Сложно, но полезно.
– Как ты думаешь, у меня получится выучить его? – спросил Атрей.
– У тебя? Думаю, у тебя есть к нему способности. Только постарайся не испортить голос.
Несколько скучных часов они плыли молча, пересекая ущелья со скалами, на вершинах которых росли покрытые снегом сосны. Мимир казался совершенно довольным своим нынешним существованием.
– Во время разговора со змеем ты сказал, что не о чем беспокоиться. Чего-то ты не договариваешь, – сказал Кратос.
– Да так, пустяки. Змей сказал, что мальчик показался ему знакомым в тот раз, когда вы впервые встретились с ним.
– Я? – удивился Атрей.
– Этого не может быть. Мальчик впервые покинул наш лес. Змей не может его знать, – уверенно сказал Кратос, хотя кое-что в словах Мимира задело внутри него какие-то струны.
– Возможно, это не правда. Но, видите ли, Мировой Змей должен погубить Тора во время Рагнарека, а Бог Грома должен погубить его в ответ. Такова их судьба. Во время их боя Мировое Древо содрогнется настолько, что разлетится в щепки, а Мирового Змея отбросит обратно во времени. Получается, что сейчас он заперт в том времени, когда даже не родился. Вообще-то на древнем языке все это звучит понятнее.
– Э… Как это? – спросил Атрей.
– Твое будущее на самом деле его прошлое. Ты встретился с ним впервые, но он не впервые увидел тебя, – сказал Мимир, вздыхая.
– Судьба – еще одна ложь богов. Ничего не предопределено, все можно сделать по-другому, – сказал Кратос.
– Как скажешь, – не стал перечить ему Атрей. – Мимир, а почему Мировой Змей – единственный из оставшихся великанов? Куда подевались остальные?
– Это, мой мальчик, одна из величайших тайн девяти миров. Никто не знает. Даже я. Согласно самому распространенному мнению, в один прекрасный день они собрались и ушли, разрушив на своем пути все мосты в Ётунхейм, чтобы никто не смог последовать за ними. Некоторые, впрочем, считают, что это дело рук Одина.
– А как считаешь ты?
– Я? Я думаю, что после столетий унижений и страданий, после всех страданий, которые доставил им Тор со своим проклятым молотом, они решили зализать свои раны и спокойно подготовить свой следующий шаг вдали от всех. Жаль, мне нравились великаны.
– Так почему, по-твоему, Один так сильно хочет найти путь в Ётунхейм? – спросил Атрей.
– Он уверен в том, что великаны обладают тем, что может изменить его судьбу, когда настанет Рагнарек. Великаны – древнейшие враги асов. Именно их воинство должно в конце концов положить конец всему. Кроме того, он жаждет получить их дар пророчества.
– Так ведь Рагнарек – это то, то обязательно должно произойти. Его нельзя отменить.
– Скажи это Одину. Он один из тех, кто не верит в то, что Рагнарек неминуем. Ведь ему, асам и даже всему миру при этом не поздоровится. Он предпочитает не верить в худшее для себя. Считает, что это пустые россказни.
– Мимир, а ведь правда магия Фрейи сильная? Я видел, как она исцелила своего кабана от серьезной раны и даже вернула к жизни тебя. Думаешь, она может проделать то же с… ну, ты знаешь… с другими?
Мимир замолчал, а это означало, что он обдумывает свои слова.
– Мальчик, вряд ли ты захочешь, чтобы она сотворила подобное с тем, кто тебе дорог. Посмотри на меня. Я никогда не буду прежним.
Атрей понял, к чему клонит Мимир, и его охватила печаль. Его жизнь тоже никогда не будет прежней. Он никогда не вернется в прошлое, где у него была мать. Он никогда не начнет отношений с отцом с чистого листа. «Может, суть в том, чтобы изменить будущее, изменив то, что происходит сейчас».
– Понятно.
– И вообще, я не совсем уверен в том, что все это не какой-то ужасный сон, – сказал Мимир и добавил чуть погодя: – Ну, не то, чтобы… вы с отцом были такими уж… плохими…
Последовало долгое молчание.
– Холодает, – прервал его Атрей, усердно потирая руки. – Чувствуешь, как стало холодно?
– Вроде да, – согласился Мимир.