— Как тебя зовут? — спрашивает она, подходя ближе.
— Коська…
— А меня — Тамара. А фамилия Евстратова. В школе меня зовут Фридрих Ева. У нас у всех какие-нибудь прозвища. Генку Солдатова например, зовут Генрих Солдат…
— Это где ж?..
— В Москве.
— В Москве-е?!
— Ну да. Я сегодня утром приехала с бабушкой. Мы все каникулы будем здесь. У ее родственников, у Акимовых в общем…
— А не врешь?
— Вот уж! — вспыхнула она.
Я хорошо знал дядю Лешу Акимова, совхозного бригадира, но никогда не предполагал, что к нему может кто-то приехать из самой Москвы.
— Надо же, из Москвы… — потупился я, окончательно запутывая леску.
— Ты «Двух капитанов» читал?
— Не до конца. Сеструха увезла в городскою библиотеку, а в нашей нет. Мировая книжка!
— Ну так я тебе дам, я привезла с собой. А потом будем играть в «двух капитанов», идет?
— Как это играть?
— Я буду Катя, а ты… — она оглядела меня с ног до головы оценивающе, — ну, а ты, само собой, — Саня.
— А Славка?
— Какой еще Славка?
Я кивнул на забор. Там в огороде выкапывал червяков для рыбалки Славка.
— Ну… Славка пусть будет Ромашкой.
— Не-е… он не такой.
— Ну так кем же ему быть? Пусть будет Валей Жуковым. Он животных любит?
— Любит. И цветы он любит сажать, вон, гляди, сколь под окном вырастил…
Так я встретил свою первую любовь. Напрочь была заброшена рыбалка, городки и все остальные мальчишеские забавы. Мы играли в «двух капитанов», мы играли в «дальние страны», в «путешествия», мы разыгрывали необыкновеннейшие приключения в джунглях, благо роща была неподалеку — за озером. Но самое главное — со слов маленькой москвички я впервые узнал и полюбил Москву.
Как же горьки были мои тайные слезы, когда она уехала. В тот день мать, как на грех, увезла меня в город. Надо было покупать обновки к школе. И я не смог даже проститься с нею, записать ее адрес. Не смог я и превозмочь себя, попросить адрес у ее родственников, которые, кстати, вскоре уехали из совхоза.
Где ты, отчаянная златокудрая девчонка, королева моего детства? А ведь ходим сейчас по одним улицам, ездим в одних вагонах метро. И, может быть, очень часто проходим мимо друг друга.
…— А я-то слышу, кто тут беседы беседует… — скрипнув калиткой, со двора вышел дядя Петя, в самотканой старинной рубахе, в мягких хромовых сапогах, в углу рта его дымилась газетная самокрутка. — Димк, ты что же гостя в избу-то не ведешь? А ну пошли-пошли…
Через несколько минут мы сидели в передней, или в горнице, как называют здесь самую большую комнату дома.
Знакомая мне с детства, потемневшая и отполированная временем столешница заставлена закусками. И тетя Клава, мать Славки, казавшаяся когда-то мне самой молодой из наших матерей, а теперь седенькая, похудевшая, все ставит и ставит на стол тарелки, вазы, розетки.
— Ну, будем… — поднимает наконец дядя Петя стакан с темной, настоящего вишневого цвета настойкой.