Дальтоник: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Она рассказала декану все.

И, сложив руки на коленях, стала ждать приговора.

Декан размышлял долго, бросая на нее молчаливые взгляды. Потом набрал три цифры и сказал, чтоб ему принесли документы Павла Мареша. Вскоре в кабинет стремительно вошла дама в свитере и подала ему папку. На Дану она не обратила ни малейшего внимания и исчезла через боковую дверь в соседней комнате.

Декан читал внимательно, по некоторым строчкам он водил пальцем и задерживал взгляд. Отложив бумаги, снял очки и, держа их за дужки обеими руками, заявил:

— Полагаю, что вы правы. Продолжение учебы лишь осложнит жизнь вам и вашему супругу. Он действительно к учебе не пригоден. Знаете… — Декан снова надел очки, — …мне всегда трудно решить, нужно ли студенту продолжать учебу или лучше уйти. Ибо последнее чрезвычайно тяжело. Потерянные годы и разочарование, вызванное неудачей, переживаются не только им самим, но и его родителями, женой или невестой. Но операция, хотя она и болезненна, на девяносто девять процентов бывает успешной.

Дана все поняла.

— Спасибо вам, товарищ декан! — Она поднялась и протянула руку. Декан проводил ее до самого коридора и опять заверил, что все решит, как она хочет.

Письмо из деканата с категорическим отказом, который уже нельзя было опротестовать (в нем были указаны все несданные экзамены), пришло на третий день после ее поездки в Прагу. Дана терпеливо и молча выслушала многочисленные ругательства, которыми Павел потчевал всех академических боссов. Иссякнув, он позвонил родителям и, зачитав им категорический отказ со ссылкой на бессмысленность продолжать учебу, наконец угомонился. Дана подсела к нему. Павел лежал на диване и курил бог знает какую по счету сигарету. Она начала издалека, чисто по-женски, успокаивать его и перевела по скользким мосткам разочарований к светлым дням, ожидающим его, ее и сына. Это продолжалось долго, целый вечер, ночь незаметно перешла в следующий день, они явственно слышали приглушенные голоса друг, друга и обрывистые, нервные шлепки дождевых капель, разбивающихся об оконное стекло. Шел дождь, они поняли, что началась оттепель, утром надо будет обуть Павлику резиновые сапожки… Дана предоставила мужу решать вопрос о работе самому, полагая, что он останется на стройке, теперь уже насовсем. Не всю ведь жизнь ему крутить баранку! Он съездит в Прагу, закончит формальности на факультете, заберет барахлишко из общежития. Труднее всего будет распрощаться с ребятами: вечера, проведенные вместе, были не так уж плохи, а эти бессонные ночи, прошедшие в спорах?! Завтра же надо пойти в дирекцию стройконторы и оформиться на постоянную работу.

— Любопытно, какой они дадут мне класс? — заметил он с видом знатока, и Дана поняла, что на своем прошлом ее муж поставил точку! Она подошла к окну, распахнула его и впустила в комнату влажную ночь…

Какой смысл объяснять все это директору! Еще во вторник, когда ее вдруг осенило и она провела эту головоломную операцию, Дана знала, что у нее будут неприятности. Но бывают в жизни случаи, когда необходимо принять на себя удар во имя того, что неизмеримо важнее, нежели твое спокойствие.

Дана извинилась перед директором и пообещала, что такое больше никогда не повторится.

Но в работе педагогического коллектива обнаружились и другие погрешности.

— Не могу понять, — заявил директор Ракосник и пододвинул к себе стопку тонких тетрадей, — как это можно исправлять ошибки зелеными чернилами!

— Не может быть!.. — пискнула Либуше Лиеманова таким тоном, будто услыхала сообщение о том, что школьный сторож Поливка обнаружил в кабинете директора четвертованный труп инспектора роно.

— Это что еще за новая мода, Губерт?

Итак, виновный был обнаружен и дезавуирован. Самые невоспитанные из коллег позволили себе обернуться. Губерт Влах, растерянно моргая, разглядывал тетрадь, страницы которой демонстративно распахнул директор. Чернила были действительно зелеными.

— Я, видимо, ошибся, перепутал… — попытался объяснить Губерт.

Начальство в лице директора Ракосника саркастически ухмыльнулось:

— Ошибиться, перепутать можно в одной тетради, но не в тетрадях целого класса!

В последнее время директор Ракосник с трудом выносил Губерта Влаха. Нельзя сказать, что Влах — бездельник, честно говоря, письменная с поправками, сделанными зелеными чернилами, не такой уж великий грех, Влах вполне компенсирует этот промах прежде всего отличной подготовкой к урокам и, вне всякого сомнения, высоким уровнем знаний своих учеников. Нельзя не считаться и с его двадцатилетней педагогической практикой. Но именно поэтому зеленая бодяга и росчерк подписи, этот «шифр водяного», не к лицу Губерту Влаху. Так почему же Ян Ракосник не может ополчиться против него? Влах и на последнем партийном собрании тоже не проявил активности. Сидел и, пардон за выражение, помалкивал в тряпочку целых два часа, а потом вдруг взял и проголосовал против! Директор никоим образом внутренне не симпатизировал предложению Каплиржа, но он, Ракосник, любит порядок и согласие, пусть даже чисто внешние! Все споры и раздоры, все противоречия во мнениях стоят у него поперек горла. И он старается их избегать. Каплирж указал на серьезные ошибки в подготовке бала родителей и учителей. Почему же этого не признать? Почему не внести в протокол, чтобы впредь не повторять подобных ошибок? Вышестоящие органы поймут это и расценят как серьезное отношение к самокритике. Но одно только «против», одно лишь выступление Губерта Влаха, одна поднятая рука может вызвать там, наверху, сомнение. А именно ему, Губерту Влаху, не следовало бы выделяться, а тем более лезть на глаза! Хотя в его личном деле никаких компрометирующих материалов нет, все же, когда два года назад он появился в Крушетицах в их школе, все знали, что из гимназии он ушел не по доброй воле и не по своей охоте. Директор Ян Ракосник был поначалу доволен, что Губерт старается уйти в тень и держится тихо и незаметно, не интересуется расстановкой сил в коллективе и не ищет себе ни компании, ни друзей. Одинокий бегун на дистанции, выполняющий все предписанные правила, но не больше и не меньше того! Со временем этот бегун стал раздражать директора Яна Ракосника. Злила его индифферентность и демонстративное молчание, когда другие с горячностью высказывают свое мнение.

— В следующий раз буду внимательней! — пообещал Губерт Влах.

— Если б ты был начинающим, я бы не удивился… — Директор Ракосник все рассусоливал его зеленое грехопадение, с удовлетворением наблюдая, как Влах краснеет…

Эта примитивная и необъяснимая зеленая чепуха заедала Губерта больше, чем пропущенная случайно грубая ошибка в какой-нибудь тетради: копусста ростет в агароди… Он злился на самого себя, хотя и пытался себя выгородить — дескать, не виноват, так уж получилось. Наверное, Романка схватила его ручку, исписала, а потом набрала вместо красных зеленых чернил. Увы, Губерт не видел разницы между этими двумя цветами. Дома над ним все трое дружно подтрунивали. Интересно, человек путает красное с зеленым! Это же серая, а не коричневая, папа! — предупреждали они его. Расспрашивали, и не только Дагмар и собственные дети, но и старые друзья, которым он доверительно поведал об особенностях своего зрения, интересовались, как он видит окружающий мир. Какой ты видишь полянку? А эту клумбу с анютиными глазками? Скажи-ка, Губерт, какого цвета твоя рубаха? Глупцы! Они считают, что мир для него словно черно-белый кинофильм с серыми оттенками. Нет, нет, он видит и голубой цвет, и желтый, и красный глазок светофора горит для него как кровь, но тот цвет, который другие называют зеленым, ему видится иногда рыжим, иногда таким, каким бывает цвет в самых нецветных фильмах.

Когда Губерт был еще совсем маленьким, он нарисовал как-то красного коня. И утверждал, что конь — гнедой. Директор школы Тикал вызвал отца и объявил ему, что ребенок не различает цвета.

— Балда! — сказал отец Губерту. — Ты что, не знаешь, что такое желтое? Не заметил, что ли, что грива у коней коричневая?

Отец злился на сына потому, что хотел выучить его на машиниста. Отец водил его по кухне вокруг плиты, буфета и картинок на стенах, тыкал пальцем то туда, то сюда, а Губерт должен был говорить: зеленая, красная, желтая, желтая… Иногда мальчик угадывал, и отец считал, что он просто тупой и не различает цвета из-за лености. С упорством, свойственным всем мужчинам в их роду, Влах-старший решил обучить сына распознавать цвета.

Каждый день они вместе ходили по кухне и вместе упражнялись.

— Это какой цвет? — тыкал папа в синий цветок на кружке в буфете.

— Синий… — отвечал Губерт. Его хвалили.

— А это? — Палец утыкался в левый угол картинки над софой.