Пандемия: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мы так часто болеем, убивая свой организм таблетками от очередного недуга, не замечая, что сильнее больны душой, так часто наноси грим на лицо видя внешние несовершенства, не задумываясь о истинной ценности его индивидуальности, стараясь быть кем-то другим — но мы, это мы. Стремимся показать окружающим, того чего нет на самом деле, в корне теряя себя в лабиринтах своей же лжи. Зачем? Моя самая большая проблема в том, что я понимаю того, чего понимать совсем не хотела бы. Вижу, то что скрывается под масками не срывая их. Верю, что так или иначе время само всё расставит на свои места. Живу по трём канонам «НЕ» Бернарда Шоу: «не жалуюсь, не обвиняю и не оправдываюсь». И да, не спорю, тяжело… Мне легче только пред своим голосом, тем который живёт глубоко внутри, который способен слышать другие такие же молчаливые голоса, голосом сердца — его голосом.

Глава 6

Звонки среди ночи всегда вызывают тревогу. Боязнь того, что неизбежно может случиться, но тебе не под силу этого изменить. Но в этот раз всё обошлось. Наверное, судьба в очередной раз пощадила меня.

Столько поздний звонок не мог его не разбудить. Он встал, мой маленький, ревнивый ангел, проснулся для того что бы спросить о том, что случилось, почему я вновь не сплю так поздно. Глубокая ночь. Прекрасные звёзды. Отрадная прохлада после знойного дня. Как же чудесны эти июньские тёплые, звёздные ночи. Усыпанный яркими точками небосвод, венчающий молчаливая луна прекрасен так же, как и прекрасна эта жизнь, но только на пороге смерти начинаешь замечать эти приятные мелочи, осознавая истинную красоту данного нам мира.

— Я хочу навестить бабушку?

— Когда? — Он всё понял, хоть редко, но он всё же понимал меня.

— Завтра. — Его сонные глаза округлились, такого ответа муж явно не ожидал.

— Посмотрим. — Безразлично буркнув себе под нос ещё что-то, он поднялся с небольшой лавочки и скрылся в тёмной тишине дома, туда, куда уже не проникали рассеянные лунные лучи.

Быть может, спросони он не понял, как это было важно для меня. А может и понял, но просто промолчал. Ведь ему уже довелось испытать это чувство, которое в очередной раз поджидало меня. Ему было легче, он был намного сильнее. И только я знала, что действительно творилось у него на душе. Потеряв отца он замкнулся, не смог простить себе последние минуты, когда засунув в уши наушники, ушёл от разговора, а уже через полчаса его не стало, много лет он винит себя за это. Мы не умеем ценить мгновенья, которые имеем, их истинная ценность по настоящему осознаётся лишь тогда, когда уже нельзя повернуть время вспять и сказать, то что мы могли бы — но промолчали. Я не хочу такой же участи… Не хочу сожалеть всю свою жизнь о том, чего не сделала, хотя могла бы.

Я помню её. Я помню её в шестьдесят, когда первый раз меня привезли показать её. Мне было всего два года, но я в память навсегда врезались черты её лица.

Я помню её в семьдесят, ещё полную сил. Помню её разговоры. Мне всегда было так интересно слушать её рассказы. Она говорила о войне, о том как уходили на фронт все те, кого она знала. О том, как она в свои одиннадцать лет встала на сеялки, а уже к двенадцать её посадили за трактор, от чего руки сейчас у неё свернуло, но тогда она не думала об этом, они не знали усталости, всё что делали дети войны было лишь для одного — для победы. Рассказывала она и о том, как они жили в полях, прибегая домой отряхнуться от вшей и клопов и помыться один раз в две недели всего лишь на час. А потом вновь, всё для фронта, всё для победы. Она верила, что пшеница прорастёт вознаградив детский труды хорошим урожаем, она соберёт её, из неё смолят в муку, приготовят хлеб и он попадёт в руки солдат, которые защищают её дом и её страну. Она говорила об этом с гордостью, это был её маленьких вклад в одну большую победу.

Я помню её в восемьдесят. Как она радовалась первым словам моего младшего сына, водила его за руку что бы он быстрее пошёл, просила посадить его её на колени. И он радовался вместе с ней, по-детски улыбаясь, трогая маленькими ручками её морщинистое, но всё такое же прекрасное лицо. Она рассказывала моей старшей дочери тоже, что говорила мне в её возрасте, а моя маленькая девочка прижимаясь к её коленям, слушала её так же, как и я когда-то. Мы все любили и уважали её, её слово было словно закон в нашем доме. Моя мать как самая младшая, не смотря на свой властный характер, никогда не смела перечить моей даже в старости прекрасной бабули.

Я помню её в девяносто. Всё те же прекрасные голубые глаза, которые безмолвно смотрят вдаль, размышляя о чем-то своём. Её редкие слова и взмахи головой. Та же тёплая и нежная улыбка. Худые ноги и всегда ледяные руки. Но она узнавала и понимала меня, она сама ходила, сама ела, но старость не пощадила даже её. Левая сторона почти отнялась, забрав способность говорить, она почти всегда молчала, лишь редкое «нет» или «да», можно было услышать из уст, которые могли рассказать о многом. Мне было больно, от мысли, что время постепенно отнимает у нас, наше бесценное сокровище — человека, подарившего нам и нашим детям будущее. Разве могли мы не любить её?

Но я видела и другое, в последний раз навещая её моя тётя, которая была для меня во всём примером, упрекнула её за старческую немощность. Как же это было жестоко. Я не вправе упрекать её в этом, ведь и ей тяжело, в свои семьдесят ухаживать и за матерью и за мужем. Мы не из железа, но разве трудно оставаться человеком? Этот маленький упрёк, возродил в памяти другую картину. Воспоминания о том, кого уже нет, о том, кто в собственном доме в мирное время доживал свой век подобно узнику Асвенсома. Но моральные увечья намного страшнее физических. Раны тела затянет время, оставив лишь рубцы, раны души неподвластны даже ему.

Родители воспитывали меня в уважении к старшим. Нашу бабулю мы — внуки, называли всегда только на Вы, да что говорить про нас, наши родители делали тоже самое, а мы просто следовали их примеру. Больше всего на свете мы боялись её неодобрения, даже больше родительского ремня, разочаровать её — была с детства для нас самая страшная кара. Мы весь год учились хорошо, чтобы привести свой дневник и показать ей. Поступали в институты, а некоторое и не в один, чтобы она могла нами гордиться. А ведь она ничего не просила, никогда не ругала, она просто была собой — самой любимой и доброй бабушкой на свете. Она учила нас молиться, терпеть все тяготы жизни. Сама часами читая молитвы, с них начиналось её утро, и ими же заканчивался её день. И даже сейчас на девяносто втором году своей жизни, она не изменила своим привычкам, читая уже про себя.

Вспоминая о своей бабуличке, перед глазами вновь и вновь встаёт образ деда Комкова, к своему стыду я не знаю его имени, меня ему не представили, не посчитали нужным. Его не сажали за общий стол, он доживал свой век мучеником чужой бесчеловечности, много читал, почти не вставал с дивана но не по тому, что не мог, он просто боялся. Женщина, которая по мужу приходилась мне родственницей превратила его в животное. Грезившее лишь о смерти, в которой видело избавление от этого мира, томившись в заточении, не видя света в собственном окне, ведь до него почти никогда никому не было дела. Лишь только дядя моего супруга втайне от своей жены жалел его и приносил еды, которую ставил перед ним на табуретке, потому что за стол сажать несчастного старика не велела она.

Страшно даже представить, что таврилось за этими страшными дверьми, когда в их доме не было гостей. А старик оставался наедине со своей мучительницей, которая без стеснения могла отлупить таком бедолагу, на глазах у гостей лишь за то, что он просто пошёл в туалет, когда по коридору проходила она, дама с короной но без головы, звезда позабывшая название Галактики с которой свалилась на ненавистную ей землю.

Все вокруг, кроме неё были глупы, по крайней мере она сама так считала, никто её не понимал, и никогда она не была оценена по достоинству, которое как ей казалось — вполне заслуживала. Не это ли истинное проявление глупости? Один человек не может знать всего и быть прав во всех своих суждениях, даже сильные мира сего иногда заблуждаются, но у них хватает мудрости и смелости духа признать это. Но она не могла, не могла допустить собственной неправоты, поэтому искренне ненавидела тех, кто хоть раз осмеливался сказать правду ей в лицо.

Погрязнув в собственных ошибках, где-то далеко в глубине души может она и понимала это, но была не готова меняться и продолжала обманывать сама себя. Мы чаще врём себе, чем окружающим, убеждая себя в том, что правы, наивно полагая что знаем как лучше жить другим, не оглядываясь на свои собственные промахи и ошибки. Верим в то, что именно это решение является единственно верным, именно этого мы хотим, хотя чего мы хотим на самом деле, знают лишь те, кто способен заглянуть глубоко в себя и разобраться там со своими мыслями и заблуждениями. Что ждёт её в шестьдесят? А в семьдесят? И не дай бог дожить до восьмидесяти. Ведь её собственный сын, на глазах которого она истязала его деда, не забудет ничего и на месте несчастного старика вскоре окажется она сама. Наша жизнь, только кажется нам долгой, а на самом деле — это лишь миг в истории которую пишем мы сами.

Ночь пролетела незаметно. Небо преобразилось, звёзды потухли, а на горизонте разразилось сражение между светом и тьмой. Неповторимое зрелище, рассвет постепенно окрашивал восток в пурпурные цвета, сообщая о наступлении нового дня.

Глава 7

Наступило долгожданное знойное утро. Солнце лишь ступив на небосвод, уже успело раскидать свои лучи далеко за пределы горизонта, словно предупреждая о неизбежной жаре. Дождливые прохладные деньки начала лета сменили знойные солнечные будни. Лето раскрывалось, словно бутон розы, выпрямляя свои лучи, подобно её лепесткам. Город уже не казался таким оживленным, солнце выходя в зенит разгоняло его жителей по своим домам нагревая асфальт в такие часы редкий раз можно было встретить кого-то на улице, даже птицы умолкали, а животные прятались в тени подвалов, ища хоть какую-то прохладу и спасение от неистового зноя.

Суета на городские улочки возвращалась лишь с приходи сумерек, и продолжалась до середины ночи в эти часы город вновь оживал. Оживал, чтобы сладко уснуть и проснуться лишь с рассветной прохладой. Смотря на все это внешнее благополучие улыбчивых масок, играющих свои собственные пьесы на лицах незнакомых людей обретаешь спокойствие, но тут же разочаровываешься в своих собственных заблуждениях. А есть ли он покой, может ли он существовать рядом с правдой? И может ли ищущий ее обрести свой собственный покой?

Я стала искать правду после его смерти. Обычно жизнь человека меняет жизнь другого существа, но тут получилось все иначе, меня изменила его смерть. Из непослушного непоседливого вечно улыбающегося и шкодливого ребенка она превратила меня в монстра — ненавидящего несправедливость и людей, которые ее вершат. Я была одержима, больна идеей отомстить, но не конкретно одному человеку, скорее миру — забравшему его у меня, изменив его существо. Но мир не менялся и люди тоже… Если бы я жила в средневековье, за мои подростковые выходки меня сожгли бы на костре словно ведьму. Перекопав вдоль и поперек не один десяток книг по психологии я наконец научалась видеть. Но видеть не так как нам дано от рождения — так видят все, видеть немного иначе, видеть не то что хотят показать, а то что скрыто под маской и оболочкой. Это было моим оружием, самым страшным для любого человека, ведь она была о нем настоящим, а для многих — не способных признать самого себя это хуже яда. И я убивала ей тех кто был похож на нее, кто поступал так же как она, мучил и терзал своих близких, это была словно болезнь которую не желаешь признавать. Меня боялись сильнее чем ненавидели, из друзей остались рядом только самые близкие и настоящие. И все это продолжалось до тех пор пока я не прозрела.

Это случилось в прокуренном грязном подъезде пятиэтажки на отшибе нашего городка. В котором мы часто собирались нашей подростковой шумной компанией. Не знаю, как терпели нас жильцы, ведь после нас оставались не только груды мусора, но и клубы дыма легким туманом ещё долго стелящиеся по лестнице до пятого этажа, а шумели мы так — словно были одни в глухом лесу а не в многоквартирном доме, но об этом мы даже и не думали. Звон гитар и громкий смех, мат через слово, в общем там было все что так свойственно подросткам от пятнадцати до шестнадцати, даже спиртное, которое приобреталось без проблем, ведь это были двухтысячные и всем было все равно…

Мы опасались лишь брутального коренастого мужичка с третьего этажа, он был суров, не стеснялся в ворожениях и мог оттаскать за шиворот любого из нас. Обычно когда он проходил мимо мы замолкали, расступались — освобождая ему дорогу, и он проходил мимо не проронив ни слова неся свои два болона в предвкушении очередного вечера в одиночестве перед телевизором с верной кружкой пива. Но в тот раз все пошло не так как обычно. Он остановился.

Звуки гитар и смех умолкли. Водрузилась гробовая тишина. И тот его понесло, он кричал так будто мы в его отсутствие проникли в его неприкосновенное жилище и устроили там погром, осквернили стены его квартиры дымом и матом, на который не скупился и он сам, мы выслушали о себе столько нелицеприятного, но слушали и молчали — ведь это была правда, его правда о нас, это были мы — но его глазами. Переходя от одного к другому, тыкая каждому огромным толстым пальцем прямо в лицо вскоре он добрался и до меня. Но он ошибся, то что он сказал не было правдой, ни один мускул не дрогнул на моем лице, ведь я поняла правду о нем… Все то что он говорил было не о нас конкретно, это было о его ошибках, он хотел предостеречь нас от них, но тогда я этого не понимала, видя лишь одну сторону его естества меня понесло.

Стояла гробовая тишина, казалось никто даже не шевелился, только что кричавший во всеуслышание лысоватый мужчина лет тридцати пяти смотрел на меня округленными карими глазами изредка хлопая огромными ресницами… Казалось я говорила сама с собой, но это было не так, я говорила с ним, но не совсем так как говорят обычные люди, говорила с его душой, отклики которой проявлялись на его лице, я ловила её ответы и проговаривала вслух то, что словно скрижаль хранилось глубоко внутри, но он ни как не хотел знать отталкивая от себя эти мысли всеми силами. Я рассказала ему все о нем, не о его маске, которую он носил каждый день на работе и перед соседями, я рассказала правду о нем. Жестокую и обидную истину по которой единственные его друзья, заменившие жену и ребенка стали стакан и телевизор… ему нечего было сказать, ведь раскрыв эту скрижаль я убила его, убила морально, а душевная боль намного сильнее физической.