Что-то происходило со Стариком. Глаза прикрылись тонкими коричневыми веками, морщины повисли складками, усохшие плечи опустились. Иннокентий Павлович покашлял. Старик не шевельнулся, только издал невнятный горловой звук, словно птица во сне. «Неужели спит?»
Иннокентий Павлович был многим обязан человеку, сидевшему напротив в откровенной дремоте. Эпизод с исключением из университета и телеграммой-приглашением в другой город оказался первым из серии подобных. Тень шефа всегда маячила где-то рядом с Билибиным. Только поэтому он мог ныне считаться красой и гордостью ярцевского института. Но Иннокентий Павлович, как и все, не любил вспоминать то, что хотел бы забыть. Он искренне считал, что достиг положения в ученом мире благодаря своему таланту, упорству и прочим замечательным качествам. В прошлом году французы, рассказывая об участниках парижской конференции физиков, написали об Иннокентии Билибине: «Тяжелое детство в сиротском приюте не отразилось на его блестящих способностях». Откуда они этот сиротский приют взяли? Ребята в институте, конечно, тотчас же приняли фразу на вооружение, изгалялись как могли. Устроили даже, собаки, симпозиум: «Роль сиротского приюта в формировании блестящих способностей (на материале биографии И. П. Билибина)», «Тяжелое детство в сиротском приюте и способности индивидуума». И так далее…
Доброе чувство Иннокентия Павловича к Старику было, следовательно, бескорыстным, и жалость, которую он сейчас испытывал, была того же свойства; как ни привык он за долгие годы к старости шефа, слишком уж откровенной она предстала перед ним. Он забыл, что немощное состояние Старика есть лишь начало дурного расположения духа; миновав его, шеф становился либо любезным — с людьми, ему неприятными, либо ворчливо-капризным — с людьми, которых любил.
— Скучно мне с вами! — неприязненно произнес он, не открывая глаз, словно бы не желая видеть надоевший ему мир. — В планах фантазии, в делах склока, это уж как водится… О тебе вон иностранцы пишут, о твоих блестящих способностях… — В голосе шефа змейкой скользнула издевка. Иннокентия Павловича передернуло: откуда он знает? — А ты чем занялся? Самолюбие чешешь…
Старик, несомненно, хотел сказать «тешишь», но то ли протез во рту чуть сдвинулся, то ли с закрытыми глазами он затруднился четко выговорить слово… Иннокентий Павлович рассмеялся, радуясь, что шеф восстал к жизни, и чувствуя себя несколько отмщенным.
— Отдайте Юрчикова, — попросил он миролюбиво.
— Зачем он тебе?
— Мне? — удивился Иннокентий Павлович. — На кой он мне! Он сам по себе, талантлив, дьявол! Поведение «Марты» предсказал в магнитном поле! И Лауренса подтвердил…
— Врешь! — сердито сказал шеф. — Лауренса ты подтвердил.
— Лауренса я. А «Марту» он.
Старик долго молчал. Билибин тоже помалкивал, хотя его так и подмывало на дерзости: ему не привыкать было, да и не хотелось выступать в роли просителя.
— Вот я и говорю, — наконец нарушил молчание Старик, вновь прикрывая глаза, оседая и уходя от мира. — Суетишься, самолюбие тешишь… Если правду про этого… Юрчикова… А пришел с чем? «Имею основание и право!» Поверить не можешь, что стал человеком. Проверяешь: все ли поняли?
«Силы небесные! — взмолился про себя Иннокентий Павлович. — За что мне такое испытание? Дайте мне кротость!» Не выдержав, он выскочил из кресла:
— Можете вы что-нибудь сделать? Не можете — скажите прямо!
Иннокентий Павлович в сердцах уже собирался махнуть на все рукой и покинуть негостеприимный сегодня кабинет, но Старик спросил, испытующе вглядываясь в лицо Билибина:
— Про «Марту» тоже врешь?
— Нет.
— Я проверю.
— Проверяйте.
Старик знал, что через несколько лет, если толковый парень Юрчиков займет свое место в их ряду, Иннокентий, скорее всего, станет говорить о нем более сдержанно, а еще через несколько лет раздраженно, считая, что заслуги его явно преувеличены. Но это будет еще не скоро — когда Билибин уже не сможет тягаться с Юрчиковым. Судя по тому, с какой решительностью Иннокентий заботился о молодом даровании, он находился еще в хорошей форме.
Говорят, истинный талант всегда пробьет себе дорогу. Как же! Очень удобная мысль для тех, у кого крепкие локти: если пробился — значит, талант! На глазах у Старика молодые люди с блестящими данными, одержимые идеями, становились заурядными сотрудниками только потому, что не обладали житейской разворотливостью и давали оттереть себя в сторонку. Впрочем, Старик отнюдь не считал свои отношения с Иннокентием Павловичем меценатскими. В свое время он нуждался в Билибине, как ныне Иннокентий нуждается в Юрчикове, может быть даже не сознавая этого. Электрический разряд возникает лишь между двумя электродами.
…Через четверть часа Иннокентий Павлович, очень довольный, прощался со Стариком. Ласково поправил ему сбившийся галстук-бабочку, оценивающе обошел, вокруг.
— Если бы вас не выдавали ворчливость и жажда читать мораль…. Вполне, вполне… Ваську Соловьева вы превосходно уложили…
Старик отстранился.
— Давно я тебя, Кеша, не видел…
— И век бы еще не видеть? — улыбнулся Билибин.
— Нет, почему же… Ты почаще заходи. Боюсь, отвыкну, путать начну. Больно уж вы все похожи стали…
И, не дав опомниться Билибину, подтолкнул его к двери.
Шеф определенно сказал какую-то гадость, кажется, даже подвел некоторые итоги. Иннокентия Павловича это не слишком удручало: комбинация, задуманная Стариком, была отменной, простой, как все гениальное. Сводилась она к тому, что Соловьев, выбив новые штаты для института, тем самым дал возможность зачислить Гену Юрчикова в отдел Билибина. Конечно, предстоял скандал, но шеф все расходы брал на себя.
Он не расстроился бы, даже если бы догадался, с кем сравнивал его Старик, скорее всего, пожал бы плечами: «Сдал, совсем сдал шеф!» — тем самым подтвердив мнение Старика. Но он не знал о визите Соловьева, и такая мысль не пришла ему в голову.