Иннокентий Павлович сначала отвечал Пашке односложно: популярно объяснять широким массам трудные научные проблемы он не умел, за что не раз был критикован на собраниях. Но затем, к собственному удивлению, увлекся, целую лекцию прочитал о величии науки, о счастливом будущем человечества, облагодетельствованного учеными. Он говорил так, словно спорил с кем-то. Так оно и было, в сущности: он спорил с собой. И еще не скоро бы, верно, остановился, не раздайся у него за спиной тяжелый, как у притомившейся лошади, вздох. Вздох был тяжелым потому, что лейтенант Калинушкин, стоя за спиной Билибина и не решаясь по своей деликатности дать о себе знать, слушал его с завистливым почтением.
В светлое будущее человечества Александр Иванович Калинушкин верил так, как раньше верили в загробную жизнь, в подробности не вникал. Сказали — будет, значит — будет! Он не завидовал тем счастливчикам, которым ученые денно и нощно обеспечивали светлое будущее, а завидовал самим ученым, поскольку всегда считал, что у них и сейчас жизнь была очень неплохой. Сиди себе на природе, открывай для людей ее законы. Плохо ли! И тотчас другое, тоже привычное, чувство охватило его: беспокойство за человечество, которому ученые готовили счастливую жизнь. Люди — они разные, есть честные и добрые, а есть жулики и подлецы. И всем сразу хорошо быть не может. Если честному хорошо — подлецу плохо. Конечно, подлецов помаленьку выведут, а пока не выведут, счастливой жизни у людей не будет, хотя бы все они друг к дружке в гости на ракетах летали, на атомных плитах яичницу жарили и каждый день ходили в театр слушать итальянскую оперу «Риголетто», которую сам Александр Иванович слушал один раз в жизни и то по телевизору и не до конца, потому что напряжение упало. Калинушкину давно хотелось знать: предусмотрен ли у ученых какой-нибудь выход из такого положения или нет? Прошлой зимой он завернул к Фетисову обогреться во время обхода, и они этот вопрос обсуждали. Александр Иванович считал, что ученые должны такой выход придумать, а Фетисов стал орать, что всем этим ученым цена три копейки, он этих ученых видел-перевидел без счету, самый бестолковый народ! Все у них гниет да рушится, подтекает или протекает, они бегут к нему, Фетисову, и он лупит с них деньги какие хочет, они хватаются за голову, а потом все равно соглашаются, потому что сами гвоздя вбить не умеют. Закончил Фетисов свои обличения неожиданно, сказав, что все они люди хорошие и он, Колька, им первый друг. Кроме, конечно, гада Иорданского с Лесной, девятнадцать, который накрыл его в прошлом году на тридцатку.
Ну что Фетисова слушать! Вот теперь случай был очень подходящий. Калинушкин уже совсем собрался уточнить у Билибина этот вопрос, а заодно и про атомный двигатель: нельзя ли магнитом из него вредные отходы вытягивать? Но Иннокентий Павлович, увидев участкового, спохватился, глянул на часы и, поднимаясь в полный рост, довольно сухо поинтересовался: чем обязан?
И пришлось Калинушкину извиниться, объяснить, что явился за Павлом Фетисовым.
— Ты чего тут? — спросил Калинушкин недовольно, едва вывел мальчишку за калитку.
Вместо ответа Пашка засунул руку за ворот рубахи и достал помятый цветок. В первое мгновение лейтенант не сообразил, что цветок совсем свежий, стебель еще мажется липким соком. Значит, все-таки не врал Пашка, он и есть тот, кого Калинушкин искал третью неделю!
Но Пашка тут же разрушил его уверенность, сказав с укоризной:
— Как же, дядя Саш! Станут в отделении спрашивать: какие цветы, сколько нарвал? Теперь знаю: синие с красным, длинные. Шесть штук. Даже показать могу.
Калинушкин остановился, словно наткнулся на преграду.
— Играешься? — тихо спросил он, перекатывая на щеках желваки. — Ну играйся, коли делать нечего…
— Письмо я Билибину принес. К нам попало, — успокоил его Пашка.
Александр Иванович, покачав головой, зашагал дальше. И когда он записывал Пашкины показания, и потом, когда докладывал в отделении, все покачивал головой, вздыхал незаметно, сильно сомневаясь в их искренности.
А Иннокентий Павлович, оставшись один, тотчас предпринял попытку вернуться к прерванным мыслям. Он опять бродил между сосен, заходил в беседку, заново точил карандаши и перекладывал на столе стопку бумаги. Но мысли теперь приходили к нему самые ерундовые: почему мальчишка спрашивал про цветы, и зачем опять заявился милиционер, и какая связь между появлением того и другого? Ерунда лезла в голову не все время, а периодически, на одном и том же месте тропинки, которую Иннокентий Павлович проложил между сосен. Наконец он сообразил, что виной тому клумба с цветами: каждый раз, проходя мимо, он невольно бросал на нее взгляд. «Этак правда садовником стану…» — вспомнил он недавний разговор с Геной Юрчиковым и отметил с некоторым удивлением, что подумал об этом с иронией.
Выкинув все из головы, Иннокентий Павлович взялся за работу — и увлекся; когда пришло время ехать к шефу, он рассердился и нехорошо отозвался о Василии Васильевиче, из-за которого должен был прервать на полуслове важную статью: судя по разгону, мог бы закончить ее уже сегодня.
Да, зарвался Васька, отождествил свою должность с собственной персоной, приятное заблуждение! Он так примерно и сказал, когда приехал к шефу, едва поздоровавшись, едва присев: мол, уймите Соловьева, мешает работать!
Старик собрал морщины в усмешку:
— Спасибо, значит, Соловьеву, иначе бы и не вспомнил…
— Вас не вспомнишь! — сказал Иннокентий Павлович. — И не захочешь — вспомнишь! На прошлой неделе особенно вспоминали. Незлым, тихим словом…
— Это по какой же причине?
— Это когда увидели, что вы с планом нашим сделали.
— А-а… — Морщины на лице шефа весело заиграли. — Я думал, в вашем институте серьезные люди… Научные фантасты!
— Не мы фантасты, а вы старый догматик! — ворчливо сказал Иннокентий Павлович. — И к тому же перестраховщик, как все бюрократы. И вы меня, пожалуйста, не заводите, ничего у вас не выйдет, а ответьте прямо: намерены Соловьева к порядку призвать или нет?
— Нет, — сказал Старик. — Чего вы этого парня не поделили?
— Не в нем дело! — с досадой воскликнул Иннокентий Павлович, даже не удивившись информированности шефа, которая, кстати, вполне могла сойти, и порой сходила, за проницательность.
— Не в не-ем? — протянул Старик. — Тогда в чем же? В принципе?
— А хотя бы и в принципе! — вызывающе проговорил Иннокентий Павлович. — Если я считаю нужным, чтобы Юрчиков работал у меня, значит, имею основания. Думаю, имею и право!
— Сильно! — пробормотал Старик, откровенно насмешливо поглядывая на Билибина. — А не слишком ли, Кеша?
— Нет. В самый раз!
— Ты уж меня извини, бестолкового, — смиренно вздохнул шеф. — Не пойму: чего ты приехал, чего тебе надо?
— Юрчикова.