В ожидании падишаху казалось, что минуты тянутся невероятно долго. Но наконец всадник приблизился. Это был молодой человек в кольчуге, с пером сокола на шлеме и с важным выражением на лице. Остановив коня, он слез с него и поднял руки в стороны, показывая, что не вооружен.
– Подойди, – произнес Хумаюн.
Шагах в десяти от него молодой человек упал ниц в демонстрации полнейшего повиновения курунуш. Затем, встав, заговорил:
– Повелитель, вот послание, что я принес. Крепость Кабул твоя.
Хумаюна охватила дикая радость. В тот же момент он решил, что, прежде чем что-либо делать, отправится в сады, которые разбил его отец на холмах над Кабулом, где, открытая солнцу, дождю и ветрам, находилась могила Бабура. Там, преклонив колени у простой мраморной плиты, он возблагодарит его. Так же, как и отец, он воспользовался Кабулом в качестве ступени для нового завоевания Индостана.
Под голубыми небесами, под торжественные звуки труб Хумаюн ехал во главе колонны представителей всех племен, участвовавших в захвате Кабула, мимо пушек, мимо того места, где стоял он и взирал, как на стенах крепости выставили его сына Акбара в качестве живого щита; через высокие ворота, откуда выбегали, словно живые факелы, быки, и далее, на залитую солнцем площадь цитадели. Сойдя со своего вороного коня, он ощутил невероятную гордость за то, чего добился с тех пор, как покинул Персию. Важнее всего было возвращение Акбара. Он также обрел власть над Камраном и Аскари и вновь завоевал царство Кабул. Рядом с ним ехали Байрам-хан, Надим Хваджа и остальные военачальники, гордые, приветствующие толпу и разделяющие великую победу. Но к радости Хумаюна примешались другие, печальные мысли. Преклонив колени у могилы отца прошлым вечером, он снова поклялся никогда больше не оказаться царем без царства. Перед тем как приступить к завоеванию Индостана, точно так же, как поступил некогда Бабур, он должен укрепить свое правление всеми здешними землями. Должен заставить всех туземных правителей, его вассалов, полностью подчиниться его власти. Многие из них поддерживали Камрана, а некоторые даже дружили с ним в те времена, когда юный принц жил в Кабуле, пока Хумаюн сопровождал Бабура в его завоевании Индостана. С ними надо будет обращаться очень осторожно. Простая демонстрация силы на время сохранит союз с ними, но что случится, когда он пойдет на Индостан? Они вполне могут поднять восстание.
Однако прежде всего Хумаюн должен разобраться с братом, которого в последний раз видел с глазу на глаз два года тому назад в шатре во время пурги, когда тот приставил к его горлу кинжал.
– Где Камран? – потребовал он ответа у Джаухара, который, как всегда, был рядом.
– Мне сказали, что его держат в застенках под крепостью.
– Приведите его сюда, на площадь.
– Да, повелитель.
Спустя несколько минут Хумаюн увидел брата, выходящего из низкой двери застенка. Тот часто моргал, ослепленный внезапным солнечным светом. Ноги его были закованы в цепи, а по обеим сторонам его сопровождали вооруженные стражники. Однако руки его были свободны. Проходя мимо трех конюхов, ведущих коней некоторых военачальников обратно в стойла после завершения парада, он вдруг выхватил длинный хлыст у одного из них. Не успели стражники отреагировать, как он намотал хлыст себе на шею – точно так же, как наматывают хлыст на шею простого преступника, приговоренного к порке, по дороге к месту казни.
«Неужели Камран дает понять, что подчинится любому наказанию, которое ему предстоит?» – подумал Хумаюн. Он подал знак страже, чтобы они остановили его, и направился к брату. Подойдя ближе, увидел, что Камран выглядит запущенным, а мешки под глазами говорят о его утомлении. Однако зеленые глаза пленника глядели прямо в глаза Хумаюна, и в них не было ни тени покорности или вины – одна только надменность и презрение. На губах его даже играла тень торжествующей улыбки.
«Как смеет он насмехаться надо мной? Как смеет он не признавать своей вины за то, что сделал? Как может он не проявлять хотя бы какого-то сожаления за погубленные им жизни, за все напрасные годы, когда мы могли бы завоевывать Индостан», – подумал Хумаюн. Глядя на Камрана, он вспомнил, как тот швырнул Хамиду на пол, выхватив у нее ребенка. Следом возник образ Акбара, выставленного под грохот пушек на стенах Кабула. Вдруг в нем вулканом вскипели эмоции, и Хумаюн потерял контроль над собой. Ударив со всего размаха Камрана в челюсть, он выбил ему зуб и разбил губу.
– Это за Хамиду! – крикнул падишах. Потом коленом ударил Камрана в пах. – А это за Акбара! – снова крикнул он, свирепо вращая глазами. Потом обеими руками ударил Камрана по шее, и тот упал, корчась и сплевывая кровь, но продолжая молчать, не издав ни единого стона.
Дрожа от гнева, Хумаюн размахнулся ногой, чтобы ударить своего дерзкого, лживого брата в живот, но сзади раздался испуганный крик. Он развернулся и увидел тощего старика Касима, быстро ковылявшего к нему, опираясь на две клюки из слоновой кости, которые давно стали его постоянными спутницами.
– Повелитель, не надо так! Если ему суждено умереть, пусть он сделает это с достоинством, как подобает потомку Тимура. Что бы подумал твой отец?
Слова эти будто ушат холодной воды усмирили его гнев. Касим прав. Он отступил от брата.
– Я забылся, Камран. Унизился до тебя. Решу твою судьбу позже и не в гневе. Стража! Поднимите его и уведите в каземат, но обращайтесь с ним достойно.
Хумаюн довольно оглядел зал собраний. В ароматном свете сотен факелов и светильников-дия полоскались зеленые знамена Моголов. Это было истинное торжество победы. Долгие годы падишах не имел возможности отблагодарить своих воинов так, как подобает Великому Моголу. В сокровищницах и оружейных палатах Кабула накопилось немало – хотя и не так много, как бывало во времена его отца, – драгоценных кинжалов, мечей, доспехов, усыпанных драгоценностями кубков, золотых и серебряных монет, чтобы наградить его военачальников и воинов. То, что Камран был так бережлив с сокровищами Кабула, удивило Хумаюна.
Теперь его приближенные вкушали нежное мясо ягнят, цыплят, зажаренных в масле, цесарок и фазанов, приготовленных с сухофруктами и поданных целиком, украшенных их собственными яркими и позолоченными перьями, с тонкими лепешками, еще хранившими тепло печей. Роскошные блюда, на которых подавалось угощение, казались сном после многих лет опасности и лишений, предательства и обмана. Взгляд Хумаюна с любовью остановился на израненных в боях лицах Заид-бека и Ахмед-хана и на морщинистых чертах Касима и Шарафа, которые разделили с ним походы через безжизненные пустыни и горы, где морозы стояли такие сильные, что казалось, отмерзает само сердце. Когда его войско насчитывало не более двух сотен человек – у какого вождя здесь было людей меньше? – эти верные люди не покинули его.
Позднее, в конце пиршества, когда на серебряных блюдах подали всевозможные сладости, включая курагу, начиненную грецкими орехами, и творог, смешанный с изюмом и фисташками, Хумаюн оглядел своих военачальников, с таким наслаждением пировавших и обсуждавших будущее завоевание Индостана. Он почувствовал столь глубокое удовлетворение, какого не испытывал многие годы. Никогда не сомневался падишах в своем мужестве и умении вести войну, не замечал сомнений и в своих сторонниках. Но он знал, что обрел новую, возможно, еще более важную силу. Он стал увереннее в своем авторитете правителя и лидера. В своей способности вызывать доверие в таких людях, как Байрам-хан, с которым у него не было никаких старых связей.
Но те, с кем у него такие узы были… они предали его. Что делать с теми вельможами и военачальниками, которые служили Камрану и Аскари? И с самими братьями? Хумаюн опечалился. За последние почти двое суток с тех пор, как падишах вошел в крепость, он не переставая думал об их судьбе, особенно о судьбе Камрана. Он почти поддался желанию отомстить брату за своего ребенка, убив его собственными руками…
Но гнев его утих, и Хумаюн стал размышлять более спокойно. Простить Камрана он не сможет никогда. Но не поклялся ли он перед своим родом сгладить их противоречия, а не обострять их? Перед ним явился лик отца, так похожего на Камрана с его ярко-зелеными глазами. Вдруг уверенность и понимание, наполнившие его, подсказали решение. Встав, Хумаюн призвал Джаухара.
– Немедленно приведи ко мне Камрана и Аскари вместе с их заточенными военачальниками.
Через четверть часа слуга шепнул Хумаюну, что узники ждут за крепкими дверями. Падишах встал и хлопнул в ладоши, призывая к тишине. Почти мгновенно стало тихо, все опустили кубки и столовые приборы, утерли липкие от сладостей рты и обратили внимание на своего властителя.
– Мои верные воины, мы отпраздновали победу и порадовались успеху над врагами. Но задача наша выполнена лишь наполовину. Теперь мы должны подумать о будущем и снова покорить Индостан. Однако прежде я должен решить судьбу тех, кто, в отличие от вас, не был предан мне и пренебрег кровными узами и долгом перед предками. Приведите узников.
Двое привратников открыли двери, и в зал вошел Камран. На сей раз ноги его были свободны, а руки – в путах. Выпрямившись и гордо подняв голову с разбитым носом, он шел, глядя прямо перед собой, пока стражники не остановили его в десяти шагах от Хумаюна. За ним следовал Аскари, которого держали в личных уютных покоях после того, как привезли в крепость. Его ноги тоже были свободны, а руки связаны. Несмотря на то, что он знал, что ему нечего бояться, поскольку Хумаюн обещал сохранить ему жизнь, поведение его было не таким уверенным, как у Камрана. Он слегка вспотел и оглядывался, нервно улыбаясь тем из людей Хумаюна, кого знал. За ними вошли десять главных командиров Камрана и Аскари. Среди них были Хасан Хаил, буйный, лохматый узбек, и Шахи-бек, маленький, но отважный таджик с большим белым шрамом на левой щеке. У Камрана он был командующим в Кабуле и на самом деле являлся кузеном Заид-бека, военачальника Хумаюна. Когда Шахи-бек вошел, Хумаюн заметил, что мужчины переглянулись, но сразу отвернулись друг от друга.
Военачальники выстроились позади Камрана и Аскари, и Хумаюн обратился к своим воинам:
– Перед вами те, кого мы победили, те, кто пролил кровь и убил наших друзей. Но война эта была между братьями и родными. Я знаю это так же хорошо, как и все вы. Мы бились с теми, с кем следовало бы объединиться и сражаться с общим врагом, который захватил наши земли в Индостане. Кроме того, нас должны были объединить родство, традиции и амбиции; вместо же этого зависть и соперничество нас разъединили. Раздираемые внутренними противоречиями, мы никогда не сможем снова завоевать Индостан. Единые, мы станем настолько сильны, что сможем не бояться никого. Страх станет уделом наших врагов, а завоевания наши и устремления будут беспредельны… По этой причине я предпочел примирение наказанию, каким бы заслуженным оно ни было. Я решил простить своих бывших врагов, которых вы видите перед собой, если они присоединятся к нам в деле возвращения и расширения наших завоеваний в Индостане.