— Это непременно сработает… Я даже подумал о том, как сделать эту перемену более символичной. Дивное красное вино из Газни, которое я пил сегодня, будет последним хмельным напитком: я прикажу вылить все оставшиеся запасы на землю на глазах у всего войска. Если мы ведем джихад, то должны строго придерживаться заветов нашей веры.
— Но сколько я тебя помню, ты всегда пил…
— Да, и получал от этого немалое удовольствие. Так же, как от гашиша и опиума. Мы, кровные родичи Тимура и Чингиса, пили крепкие напитки задолго до того, как муллы принесли нам истинную веру. В конце концов, лишь благодаря кумысу — перебродившему кобыльему молоку — воины Чингиса могли выдержать холодные ночи в продуваемых ледяными ветрами степях. Даже самые суровые муллы понимали, что переделать людей сразу полностью, невозможно. Они восхваляли воздержание, как идеал, и помогали благочестивым аскетам достичь его, однако к привычке выпивать, распространенной среди обычного люда, относились терпимо. Они побуждали нас к воздержанию на определенный период, скажем, на священный месяц Рамадан, а также когда мы становились старше и начинали понимать, что довольно скоро нам предстоит дать отчет пред ликом творца.
Бабур отпил еще глоток.
— Да, вино превосходно, и всем известно, что я его люблю. Именно поэтому мой отказ от него будет иметь такое большое значение для общего воинского духа. И я надеюсь, что ты последуешь моему примеру.
Хумаюн поморщился.
— Тебе придется, по крайней мере, на время. Я выступлю перед войсками с соответствующим заявлением примерно через пару дней. За это время мне нужно будет переговорить с муллами и направить наших союзников-индусов на решение других задач.
Войско Бабура выстроилось на узкой площади, в центре которой был воздвигнут обтянутый золотистой тканью деревянный помост, на котором стоял владыка в алом облачении, перехваченном усыпанном жемчугами поясом. Шею его украшало ожерелье из рубинов и изумрудов, чело венчала золотая корона, у бедра висел неизменный Аламгир. Рядом с ним в почти столь же великолепном уборе, стоял Хумаюн, а окружали их высшие муллы. Все в черных одеждах, и каждый со Священным Кораном в правой руке.
Бабур обратился к войску с речью.
— Завтра нам предстоит выступить в поход и нанести решающий удар беззаконному Сингху из Мевара, дерзающему вторгаться в наши владения. Помните, что он не исповедует нашу веру. Он не следует заветам Аллаха всевидящего и всемилостивейшего, и, будучи язычником, поклоняется множеству идолов. В своем нечестивом невежестве он считает, что будет рождаться на земле много раз, и это ложное убеждение распаляет его безрассудство. Мы должны показать ему превосходство, как веры, так и нашей отваги. Мы не боимся лишиться своей единственной, земной жизни, ибо ведаем, что если примем мученическую смерть в бою с неверными, то обретем блаженство в Раю. Перед тем, как собрать вас, я держал совет с муллами, теми святыми и мудрыми мужами, коих вы видите сейчас рядом со мной. Все они сошлись на том, что, поскольку мы выступаем против неверных, желая показать им превосходство истинного учения и порождаемой им отваги, нам подобает объявить им священную войну — джихад. Мы сражаемся во имя Аллаха, за нашу веру. И с именем Его мы победим. Аллах акбар! Бог велик!
Клич этот был подхвачен сначала в первых рядах, а затем распространился и по всему войску, исполнившемуся пыла и рвения. Вдобавок к громовым восклицаниям воины потрясали мечами и ударяли ими о щиты.
По прошествии нескольких минут Бабур несколько раз опустил руки ладонями вниз, призывая соратников к тишине. Когда толпа умолкла, он заговорил снова:
— Все вы знаете, что я далеко не всегда и не во всем придерживался правил, предписываемых нашей Святой верой. Человек слаб, и я признаю, что потакал своим слабостям. Вам известно, что я всегда был привержен к вину. Должно быть, вы слышали и о том, что, дабы ублажить меня, не далее как неделю назад через Хайберский перевал к нам доставили лучшее, полученное из отборного винограда вино из Газни. Так вот, дабы показать приверженность нашей вере в ходе священной войны, я отказываюсь от употребления хмельного. Тот же обет дает и мой сын Хумаюн. В подтверждение чего лучшее вино из Газни, с таким трудом доставленное в Индостан, будет вылито на землю.
Произнеся эти слова, он и Хумаюн, размахнувшись топорами, обрушили их на расставленные перед помостом деревянные винные бочки. Дерево раскололось, густая рубиново-красная жидкость полилась в пыль. Войско откликнулось ревом, еще более оглушительным, чем прежде. Знать, командиры и простые воины, казалось, состязались друг с другом в ревностном желании отказаться от пагубных слабостей и встать на стезю воздержания, дабы очищенными и обновленными обрести победу.
С макушки невысокого холма Бабур обозревал красные пески пустыни Раджастхан возле селения Кануа. Само селение находилось позади него. Главным образом оно состояло из ничем не примечательных глинобитных домишек, но в самом его центре стоял построенный из песчаника, покрытый замысловатой резьбой индуистский храм, возведенный Санграмом Сингхом в память о матери. Бабур заставил бритоголовых жрецов смотреть на то, как его воины, зубилами и молотками, стерли со стен все упоминания о Сингхе и его матери, после чего изгнал жрецов из деревни. Прекрасно понимая, что те немедленно сообщат о случившемся своему владыке.
Как и ожидалось, Санграм Сингх счел подобное оскорбление несовместимым со своей честью раджпута, и сейчас его войско стояло лагерем внизу, на равнине, примерно в трех милях от холма. Хотя сам он был скрыт за завесой утреннего тумана, прискакавшие всего несколько минут назад разведчики доложили Бабуру, что судя по тому, что они видели и слышали, раджпуты готовятся к атаке: заливают костры, точат мечи, седлают коней. Всюду звучат боевые приказы.
Бабур разработал свой план сражения еще несколько дней назад, сразу по прибытии его войска в Кануа, устроив совет, как обычно, возле своего алого командного шатра.
— Полагаю, мы должны придерживаться того же плана, что и при Панипате, — заявил он, — однако раз уж здесь есть холм, стоит использовать его для еще большего усиления наших позиций. Мы можем установить на вершине пушки, а для их защиты выкопать вокруг холма ров и насыпать земляной вал.
Неожиданно подал голос один из старейших командиров, обычно молчаливый Хасан Хизари, таджик из Бадахшана, служивший под стягами Бабура больше двадцати лет.
— Все это хорошо, повелитель, однако слонов у Сингха меньше двух сотен, и полагается он в основном не на них, а на конницу. Наш оборонительный периметр окажется длиннее, чем при Панипате. Кони гораздо проворнее тяжеловесных слонов и не так пугливы. Даже если конница раджпутов и понесет потери от пушечного обстрела, не думаю, что это устрашит ее и обратит в бегство. Многие просто перепрыгнут через наши рвы и перелезут через завалы. Мы должны быть заранее готовы к тому, что по крайней мере, некоторые из них прорвутся за наши оборонительные линии.
— Ты, безусловно, прав. В качестве дополнительной защиты нужно будет разместить на склонах холма лучников и стрелков с ружьями.
— Необходимо иметь здесь, наверху, и конный резерв, чтобы можно было бросить его в любой прорыв, — добавил Хумаюн. — Позволь мне возглавить этот отряд.
Отказать сыну Бабур не смог.
Следующие несколько дней его воинство воплощало замыслы в жизнь: бойцы копали траншеи, насыпали валы и с помощью быков затаскивали наверх орудия. Несколько подвод, обив дополнительно толстыми досками, превратили в мобильные заграждения, которые можно было перебрасывать на наиболее опасные участки.
Несколько минут назад Хумаюн с Бабуром провели последнюю проверку готовности: если где и требовались доработки, то лишь самые незначительные. Сын с отцом обнялись, и Хумаюн отбыл к своему, базировавшемуся чуть ниже по склону, конному отряду. Бабур молился о том, чтобы сын его уцелел в предстоящем бою. И молитвами дело не ограничивалось: невзирая на протесты сына, он приставил к нему отборных телохранителей — сорок таджиков Хасана Хизари. Вроде бы все меры были приняты, но его все равно не оставляла тревога. Вновь и вновь перед его внутренним взором представала волочащаяся по пыли рука Бабури.
Туман наконец начал развеиваться, и Бабур увидел, что войско раджпутов уже пребывает в полной готовности: всадники выстроились ряд за рядом, и они казались бесконечными. По подсчетам лазутчиков Бабура, Сингх имел не менее чем четырехкратное численное превосходство.
Неожиданно из рядов раджпутов вырвался и галопом помчался к позициям Бабура рослый всадник в оранжевом облачении: седло и сбруя его коня были украшены кисточками того же цвета. Голова белого скакуна была защищена поблескивавшим в лучах утреннего солнца стальным налобником.
Примерно в сотне шагов от оборонительной линии он резко осадил коня и выкрикнул что-то, прозвучавшее как вызов. В ответ Бабур приказал стрелкам из ружей заставить его умолкнуть. Последовал залп: всадник упал с коня, но ноги его застряли в стременах. Скакун помчался обратно к рядам раджпутов, волоча за собой мертвое тело, и голова в оранжевом тюрбане, подпрыгивая на каменистой почве, быстро превратилась в кровавое месиво.
Как и рассчитывал Бабур, его презрение по отношению к традиционному, формальному вызову на бой повергло раджпутов в ярость, заставив их броситься в непродуманную атаку. Санграм Сингх двинул против Бабура около сотни закованных в доспехи слонов, но его взбешенные всадники вырвались вперед. Бабур опустил меч, подавая знак пушкарям и стрелкам открывать огонь, как только противник окажется на дистанции поражения. С его позиции на холме войско раджпутов казалось неудержимой волной, катящейся, чтобы захлестнуть его оборонительные сооружения. Загремели выстрелы, то здесь, то там стали падать кони и люди. Порой пушечное ядро прерывало казавшееся неуклюжим, но на самом деле быстрое продвижение боевого слона. Но никакие потери не помешали атакующим докатиться до заградительного вала, из-за которого лучники Бабура выпускали стрелу за стрелой, едва успевая выдергивать их из колчанов.
Выше по склону Бабур видел вспышки ружейных выстрелов и чуял едкий запах клубившегося над вершиной холма белесого орудийного дыма. Он видел, как на западном оборонительном рубеже волна раджпутских всадников, налетев на оборонительный вал, разбилась, рассеялась и отхлынула, чтобы перегруппироваться и атаковать снова.