Когда спустя несколько дней Бабур въехал по крутому пандусу в могучую крепость Агры, во дворе его встречал Хумаюн с его командирами. Когда правитель спешился, сын его преклонил колени, но Бабур тут же поднял его и заключил в объятья.
— Отец, сокровища взяты под охрану. В здешнем гареме мы обнаружили мать султана Ибрагима, Буву, а также его жен и наложниц. Бува называет нас дикарями — говорит, что презирает нас… Я оставил ее оскорбления без внимания и приказал обращаться с ней, как и со всеми женщинами султанского двора, с подобающим почтением. Со стороны местных жителей никакого противодействия нет, напротив, они, кажется, довольны тем, что в городе восстановлен порядок. Как только распространилась весть о том, что султан Ибрагим разбит, мародеры и разбойники воспользовались воцарившимся хаосом и безвластием, принялись грабить селения, опустошая закрома, угоняя скот и захватывая женщин. Мы изловили некоторых из них и предали казни на площади перед крепостью, чтобы все могли это видеть.
— И правильно сделали. А что вы нашли в сокровищницах?
Хумаюн ухмыльнулся.
— Ничего подобного я в жизни не видел — подвалы, битком набитые золотом и серебром… А драгоценных камней столько, что мне вообще трудно поверить, что их можно было добыть на приисках всего мира. Разумеется, все подсчитано, взвешено и описано.
— Хорошо. Я должен достойно наградить своих людей, и, кроме того, в ознаменование нашей победы отправлю деньги в Кабул, чтобы досталось каждому — мужчине, женщине и ребенку. Через несколько дней мы отпразднуем победу, устроив грандиозный пир, однако пока я должен кое-что с тобой обсудить и о чем-то спросить. По дороге из Дели у меня было время поразмыслить… Я думал о других великих воителях, вторгавшихся, как и мы, в Индостан — об Александре Македонском, который переправился со своим войском через Инд, но потом повернул обратно, о Тимуре, который захватил Дели, но не остался там… Я поневоле задумался о том, можем ли мы обосноваться здесь и добиться процветания. Некоторые из моих командиров, воины, чья храбрость не подлежит сомнению, тоже начали задаваться подобными вопросами. Им не нравится этот край. В конце концов, мы можем уложить эти сокровища в сундуки и сумы, навьючить ими своих животных и отправиться домой. А если останемся, то нам предстоит встретиться еще со многими трудностями и опасностями. При Панипате была одержана великая победа, но это только лишь начало. В наших руках находится всего часть страны — на самом деле, не более чем коридор в пару сотен миль шириной, пусть он и тянется на тысячу миль до самого Хайберского перевала. После Панипата мы почти не встречали серьезного сопротивления, и то лишь потому, что остальные правители Индостана засели в своих крепостях, наблюдая и выжидая. Они считают нас дикими кочевниками, совершающими грабительский набег, а стало быть, неспособными утвердиться прочно, и ждут, что наше правление будет развеяно ветром, словно утренний туман. И уж конечно, они постараются поспособствовать этому ветру — будут сговариваться между собой, чтоб изгнать нас. Мы должны спросить себя: хватит ли у нас стойкости сражаться вновь и вновь, пока мы не упрочим свое положение? Есть ли у тебя на то сила и воля, сын мой, как они есть у меня?
— Есть, отец.
Взгляд карих глаз Хумаюна был решителен и тверд.
— Если так, то я уверен: нас не может постигнуть неудача. Мною уже выбрано имя для нашей новой династии и державы. По дороге из Дели меня догнал гонец с дерзким посланием персидского шаха, написанным еще до того, как он прознал о нашей победе при Панипате. Шах Исмаил писал, что ему известно о моем «разбойничьем набеге», и называл меня в своей грамоте «моголом», что по-персидски значит «монгол» — видимо, хотел оскорбить меня, указав на мою варварскую природу. Я же ответил ему, что горжусь своим происхождением от Чингисхана, величайшего из монголов не меньше, чем тем, что являюсь потомком Тимура. В этом имени нет ничего постыдного. Я сообщил ему, что с гордостью принимаю его для своей династии и державы, которая, коли будет на то воля Аллаха, скоро затмит величием его собственную.
Следуя за двумя стражами с обнаженными церемониальными мечами, Бабур медленно приблизился к двойным золоченым кожаным дверям бывших личных покоев султана Ибрагима, где сейчас дожидались его собравшиеся на победный пир высшие командиры. Простые воины уже вовсю праздновали внизу, во дворе, и в расставленных вдоль речного берега шатрах. Ни один из тех, кто способствовал достижению победы, не должен был остаться без награды.
В свете факелов изумруды, украшавшие тюрбан Бабура, сверкали подобно звездам. На шее его красовалось тройное ожерелье из изумрудов, чередовавшихся с жемчугами, а на пальце — кольцо Тимура. Его туника из зеленой парчи была скреплена на боку жемчужными застежками, а с пояса на тяжелой золотой цепи свисал Аламгир. Несколько минут назад он взглянул на свое отражение и остался доволен, найдя этот блистательный образ воплощением могущества и величия.
Грянули трубы, служители распахнули двери, и Бабур ступил внутрь. Воцарилась тишина — военачальники, тоже облаченные в праздничные одеяния, пали ниц, приветствуя своего владыку. В самом центре зала находился ступенчатый мраморный помост, на вершине которого, под желто-зеленым балдахином, был установлен золотой, усыпанный драгоценными камнями, трон. В то время как военачальники оставались простертыми на полу, Бабур, выпрямившись и высоко подняв голову, прошествовал на помост, воссел на трон и жестом повелел Хумаюну сесть на обтянутый синим бархатом пуф, стоявший справа от престола, на одну ступень ниже.
— Повелеваю подняться, — помолвил Бабур и, дождавшись, когда командиры встали и все взоры обратились к нему, продолжил:
— При Панипате Аллах явил нам свою благосклонность. Он даровал нам победу, ибо дело наше было правым. Трон Индостана есть законное наше наследие. Султан Ибрагим, пытавшийся противиться нам, мертв. И все мы — вы, мои командиры, прошедшие со мной сквозь огонь и воду, празднуем заслуженную победу. Ныне открывается новая страница нашей истории, и все мы обретаем новую судьбу, ибо смогли стать хозяевами Индостана. Впереди нас ждет еще большая слава, однако сегодня я призываю вас забыть обо всем, кроме сладкого вкуса нашей победы… — Бабур встал, воздел руки над головой и возгласил: — За нашу новую державу!
Клич его был дружно подхвачен военачальниками.
«Хорошо он жил, этот султан Ибрагим», — подумал Бабур некоторое время спустя, с любопытством оглядевшись по сторонам. Зал, обнесенный изысканными резными колоннами из красного песчаника, увенчанный куполом и увешанный розовыми шелковыми драпировками, был великолепнее любого парадного помещения, какое он видел со времен Самарканда. Ароматные дымки вились над установленными по обе стороны от помоста, двумя высокими золотыми курильницами, выполненными в виде павлинов с распущенными, усыпанными сапфирами и изумрудами, хвостами. Справа от трона находилась резная сандаловая перегородка, отделявшая тронный зал от примыкавших к нему помещений гарема.
За неделю, прошедшую с того времени, когда он и его измученное войско прибыло в Агру, жара несколько спала, и порой даже веяло прохладным ветерком. Возможно, такая перемена погоды всегда предшествовала началу сезона дождей, хотя не исключено, им просто повезло. Бабур приметил, как слегка шевелятся на ветру драпировки.
Дополнительная прохлада ему и его гостям обеспечивалась с помощью «пункас», больших прямоугольных кусков цветастой парчи, подвешенных на длинных шелковых шнурах, пропущенных через вделанные в потолок железные кольца и уходящих в крохотные отверстия с верхней части стены. Находившиеся по ту ее сторону слуги ритмично потягивали за шнуры так, что парчовые полотнища мерно раскачивались над головами пирующих — те сидели к Бабуру лицом за низкими, расставленными вдоль стен столами, вкушая жареную баранину, тушеных цыплят и плоские лепешки — яства своей родины. Впрочем, на столах присутствовали и индийские фрукты — плоды манго с сочной, оранжевой мякотью, нежные папайя и финики. Многие командиры, как и он сам, возводили свой род к кланам Чингисхана и Тимура, и все они служили ему отменно. Перед началом пиршества Бабур роздал гостям награды — роскошные одеяния из золотистого шелка, усыпанные драгоценными камнями мечи и кинжалы, золоченые седла, и видел, что награжденные остались ими довольны. Он приметил, как Баба-Ясавал не мог оторвать взгляда от усыпанной изумрудами рукояти пожалованной ему кривой сабли.
За едой Бабур то и дело поглядывал направо, в сторону перегородки, отделяющей зал от женской половины. Обычно во время пиршеств женщины собирались за такими резными ширмами, наблюдая сквозь них за пирующими мужчинами, в то время как у них в гареме были накрыты свои столы. А что сейчас? Слышит ли уединившаяся в своих покоях Бува возгласы торжества, доносящиеся из бывшего тронного зала ее сына? Бабур надеялся, что нет. Он уважал ее печаль и отвагу так же, как и ее высокое происхождение, и полагал, что ядовитые слова, сказанные ею Хумаюну — вовсе не повод для кары. Разве Исан-Давлат повела бы себя иначе, окажись Бабур убит, а его трон захвачен? Он оставил Буве все ее драгоценности и служанок, а также решил назначить ей содержание. И надеялся, что со временем она оценит его великодушие.
Ранее в этот день, на берегу реки, Бабур наблюдал схватку между обученными боевыми слонами из бывшего слоновника Ибрагима, гигантами по имени Разрушитель Гор и Неизменный Храбрец. Побуждаемые сидевшими у них на шеях погонщиками огромные, раскрашенные животные атаковали один другого через разделявший их, специально насыпанный земляной вал, стараясь достать бивнями. Потеха продолжалась до тех пор, пока один из них не дрогнул и не отступил.
Теперь пришло время иных развлечений — выступлений индийских акробатов и танцоров, тоже ранее служивших Ибрагиму.
Бабур хлопнул в ладоши.
Двое юношей с блестевшими от масла телами, нагие, если не считать оранжевых набедренных повязок, с провязанными на макушках в узлы длинными черными волосами, легко выбежали на специально освобожденное для выступления пространство перед помостом. С собой они принесли продолговатый желтый короб в пару локтей длиной и девять пядей шириной, с нарисованным по обе стороны таинственным красным глазом. Поставив короб на пол, они отступили от него.
Командиры Бабура охнули, когда крышка, словно сама собой, начала медленно открываться. Изнутри появилась маленькая рука, потом крышка слетела вовсе, открыв взором находившегося внутри, сложившегося пополам, закинув ноги, сзади, к плечам, мальчика. Казалось немыслимым, чтобы человек, пусть даже столь худощавый и гибкий, мог втиснуться в такое тесное пространство. Распрямившись, мальчик выскочил из короба и, в то время как двое других акробатов вращали латунные обручи одновременно на головах, коленях, руках и ступнях, прошелся, кувыркаясь, по залу, причем так стремительно, что казалось, будто его руки и ноги сливаются в сплошной круг.
Затем один молодой человек вскочил на плечи другому, а мальчонка взлетел на самый вверх с такой легкостью, будто залез на яблоню. Балансируя на голове у верхнего из акробатов, он откинул голову назад и выпустил изо рта струю пламени. Командиры Бабура разразились одобрительными возгласами. Миг, и мальчик снова спрыгнул на пол, сложился пополам, улегся в короб, помахал всем на прощание рукой и закрыл за собой крышку. Остальные двое низко поклонились Бабуру, который бросил им пригоршню золотых монет, подхватили короб и под гром рукоплесканий удалились.
Затем ритмичное притопывание и звяканье колокольчиков известило о появлении восьми босоногих танцовщиц, одна за другой проскользнувших в зал через боковую служебную дверь. Одновременно с ними через другую дверь вошли музыканты. Девушки сформировали движущийся круг перед Бабуром. В их густые, темные волосы были искусно вплетены ароматные белые цветы. Все они были в алых и пурпурных многослойных юбках, но с обнаженными животами, а тугие корсеты из тончайшего шелка не столько скрывали, сколько, напротив, выставляли напоказ груди. На запястьях и лодыжках позвякивали крохотные колокольчики.
Шестеро барабанщиков в мешковатых белых шароварах и золотистых, расстегнутых на груди безрукавках, принялись, подпрыгивая и раскачиваясь, отбивать ладонями ритм на длинных, узких барабанах, висевших на их шеях. Тела танцовщиц начали извиваться в такт барабанному бою. Ритм учащался, движения девушек становились все быстрее и быстрее, юбки вились, открывая взорам их длинные, стройные ноги, тогда как руки они держали сжатыми вместе над запрокинутыми назад головами. Танцуя, они еще и пели: их высокие, мелодичные голоса звучали то громче, то тише.
Затем к выступающим присоединились музыканты с инструментами, подобных которым Бабур раньше не видел. У одного было нечто вроде лютни, но с грифом в пару локтей длиной: как ему сказали, этот инструмент именовался танпура. Другой струнный инструмент имел два корпуса и назывался рудра-вина, а духовой инструмент, похожий на сплющенную трубу, носил имя шан-най. В этом удивительном представлении, с текучими, гибкими движениями юных тел, завораживающими барабанными ритмами, чарующими переборами струн и каскадами взлетающих и стихающих голосов Бабур ощущал дух своей новой державы.
Час был уже поздний, однако он понимал, что его командиры, которых расшевелило выступление танцовщиц, еще только начали праздновать. Некоторые порывались низкими, басовитыми голосами затягивать песни своих родных, оставшихся далеко позади, степей и гор. Другие, взявшись за руки, пускались в пляс, исполняя дикие, воинственные танцы, с топотом и громкими, торжествующими возгласами. В этом порыве было столько ликования, что Хумаюн покинул свой пуф и присоединился к танцующим.
Бабур, однако, был погружен в свои мысли. Он праздновал больше, чем просто победу. Сегодня начинался новый этап его жизни: он многому научился, многого достиг и теперь, казалось, мог без помех наслаждаться величием и славой. Однако к сладости его ликования примешивалась горечь. Здесь, на этом радостном пиру, ему остро недоставало одного человека — его вернейшего друга и мудрейшего советника.