Он гордился своими детьми. Ханзада поведала ему, что Камран, у которого сейчас в двадцать один год уже пробивалась черная борода, и внимая ее с Байсангаром советам, превосходно справляется с обязанностями наместника Кабула. Тринадцатилетний Аскари тоже выказывал немалые способности, энергию и честолюбие. А почему бы и нет — Бабур в этом возрасте был владыкой Ферганы. С самого их прибытия он постоянно нагружал сыновей поручениями, посылал их в инспекционные поездки или назначал командовать отрядами, высылая для подавления вспыхивавших то здесь, то там незначительных очагов сопротивления.
Вроде бы причин для недовольства у них не было, однако порой Бабура несколько беспокоили их отношения, в первую очередь Камрана с Хумаюном. Похоже, тут имели место зависть и ревность. Но с другой стороны, пытался убедить он себя, это естественно. Что ни говори, а Хумаюн вместе с отцом участвовал в завоевании Индостана. Нет ничего удивительного в том, что это сблизило его с Хумаюном, точно так же, как и в том, что Камран, который близок к Хумаюну по возрасту, чувствует себя ущемленным. Бабур обсудил эту проблему с Ханзадой, и та мудро посоветовала ему попросить Хумаюна демонстрировать больше уважения к братьям.
Трения между родичами не укрылись и от Махам, но она винила во всем Гульрух, считая, что та специально настраивает своих детей, Камрана и Аскари, против ее отпрыска Хумаюна. Махам все более настойчиво просила Бабура официально провозгласить Хумаюна наследником — однако такого рода решение мог принять только он сам, и только тогда, когда будет готов. Хорошо еще, что владыка имел неоспоримое право сам выбрать преемника из числа сыновей, а то ведь в старые времена им приходилось соперничать из-за наследия. Лишь сильнейший заслуживал власти, поскольку лишь он мог защитить клан. Хумаюн, несомненно, был прекрасным воином, но в нынешние времена, кроме как искусства военачальника, от правителя требовались и иные качества — умение добиваться верности и обзаводиться союзниками. Прежде чем принять окончательно решение, Бабур должен был полностью убедиться в правильности сделанного выбора.
Хорошо еще, десятилетний Хиндал пока не участвует в этом братском соперничестве. Махам продолжала держать его при себе, хотя Бабуру пришла пора назначить ему наставника. Родная мать Хиндала, Дильдар, не приехала в Агру, поскольку заболела и осталась в Кабуле с сестрой Хиндала, Гульбадан. Бабур собирался послать за ней, как только она поправится, с тем чтобы вся его семья, как и подобает, была с ним.
Бабур встал, снова нырнул в воду и мощными гребками поплыл обратно, где его терпеливо дожидалась свита. На сей раз, чтобы переплыть Ганг, ему потребовалось только тридцать взмахов.
— Я хочу, чтобы это было у тебя, — промолвил Бабур, протягивая копию своего дневника в резном переплете из слоновой кости. — Здесь описана вся моя жизнь: я вел эти записи много лет и продолжаю вести сейчас. Я приказал писцу скопировать имеющиеся на настоящий момент записи и отдаю их тебе на хранение.
Хумаюн принял фолиант. Его карие глаза, так похожие на глаза Махам, расширились от удивления.
— Это высокая честь, отец.
— Надеюсь, более того. Я хочу, чтобы ты по ним учился. Походов и сражений ты повидал достаточно, но никогда не сталкивался со многим из того, через что пришлось пройти мне. Я стал правителем, будучи почти вдвое моложе, чем ты сейчас. И остался в живых лишь благодаря верности некоторых моих людей, воле и решимости матери и бабушки, и собственной смекалке. Бывали времена, когда я бедствовал и при виде плошки с супом готов был плакать от радости… То были суровые дни, но они закалили меня, сделали меня способным управлять державой и укрепили волю настолько, чтобы я смог эту державу завоевать… Ты вырос в несравненно большей безопасности, под защитой отца, в кругу семьи, среди родных братьев. Это нужно ценить.
— Я и ценю, отец.
Хумаюн выглядел озадаченным.
Бабур отвел глаза. Ему было нелегко. Ведь он так гордился своим рослым, мускулистым сыном, выказавшим на войне такую храбрость и находчивость.
— По отношению к братьям ты ведешь себя высокомерно. Камран всего-то на несколько месяцев младше тебя, и то, что ему не довелось принять участия в завоевании Индостана, не его вина. Ему было поручено блюсти Кабул, и со своей задачей он справился хорошо, а ты перед ним важничаешь. С Аскари ты и вовсе обращаешься как с ребенком, и его это обижает. Конечно, соперничество между вами, в определенной степени, явление естественное, но тебе следует относиться к братьям с большим уважением…
Хумаюн промолчал.
— Мы завоевали новую страну и должны помнить, что наша сила в единстве, иначе мы можем всего лишиться. Проводи побольше времени с братьями, учи их тому, чему научился сам. Последнее время ты стал склонен к одиночеству. Нередко, когда я вечерами спрашиваю о тебе, мне говорят, что ты куда-то уехал и опять один… Да что там: командиры сообщают, что порой не могут найти тебя, чтобы получить приказ или доложить о выполнении. Почему ты так полюбил одиночество?
— Оно дает мне возможность подумать, ни на что не отвлекаясь. Попытаться лучше понять самого себя и мир вокруг меня: что все это значит и как оно работает. Особенно мне нравится созерцать небеса. Вот почему я уезжаю из лагеря вечерами и по ночам.
— И что ты понял, созерцая звезды?
— Что по воле Аллаха они определяют наши жизни и судьбы. Не ты ли частенько рассказывал мне, как увидел сияющую над заснеженными вершинами гор звезду Канопус, и понял, что это знак…
— Я тоже верю, что звезды могут по воле Аллаха являть нам знаки нашего предназначения, а также в то, что человеку дана сила самому изменить свою судьбу. Небеса показывают нам возможности, но выбор, решение, способы достижения цели — все это остается за нами.
Бабур говорил резче, чем хотел, ибо по выражению лица Хумаюна видел, что сына его слова не проняли.
— Отец, я не говорил тебе этого раньше, но в ночь накануне сражения при Панипате мой астролог сказал мне, что если завтра, когда будет светить полуденное солнце, над полем битвы появятся три орла, мы одержим великую победу. В пыли и дыму, в разгар сражения, я поднял взор к небесам, остававшимся жаркими и чистыми, и там, куда не поднимался пушечный и ружейный дым, я увидел круживших высоко над нами трех птиц. Но это еще не все. Теперь мой астролог предсказывает великое будущее для династии Моголов в Индостане… Вот почему я провожу столько времени, пытаясь разглядеть в звездных узорах черты будущего.
Бабур позволил себе краткую улыбку.
— Твоя вера в наше высокое предопределение меня весьма радует. Я и не хотел иного. Но небеса предвещают отнюдь не все. Разве они предсказали, что Бува попытается отравить меня? Кроме того, чтоб удержать наши новые владения, мы должны проявлять усердие и гибкость. Способности и навыки управления имеют не меньшее значение, чем сочетание звезд… Послушай эту выдержку из моего дневника.
Бабур забрал у сына оправленный в слоновую кость том и быстро нашел нужное место:
— «Правитель обязан постоянно быть бдительным, внимательно слушать все, что говорят придворные, и быть готовым действовать при малейшем признаке неверности». Помни, Хумаюн, нет более тяжких оков, нежели оковы власти. Помни, что, поскольку ты мой сын, на тебя постоянно обращено множество взоров, и в том, что ты столько времени проводишь один, могут усмотреть изъян. Будем откровенны. Я знаю, что у тебя на сердце и на уме, так как постоянно вижу это отраженным на твоем лице. Ты хочешь знать, назову ли я тебя своим наследником. Мой ответ таков: я не уверен, сделаю ли это… пока. У меня нет сомнений в твоей отваге, но я хочу, чтобы ты продемонстрировал мне также мудрость, способность вести за собой, сосредоточенность, решимость и усердие… Докажи мне, что кровь Тимура и Чингиса кипит в твоих жилах огнем целеустремленности в той же мере, что и в моих.
— Повелитель, первый заезд состязаний всадников готов начаться.
С крепостной стены Агры Бабур видел реющие над берегом реки желтые и зеленые стяги, обозначавшие место начала скачек. Шесть рядов кольев, вбитых с интервалами в шесть локтей, на расстоянии четырех сотен шагов помечали направление. Всадникам предстояло, маневрируя между кольями, обгоняя друг друга, галопом домчаться до дальнего конца участка, попытаться подцепить копьем одну из шести овечьих голов, разложенных на земле в пяти локтях за последним столбом, и, резко развернувшись, зигзагами скакать обратно. Повороты были резкими, проемы узкими, и чтобы стать самым быстрым, требовалось проявить большое умение и недюжинную выдержку.
Конные состязания представляли собой часть трехдневного празднества, устроенного в честь четвертой годовщины прибытия Бабура в Индостан. Предстояли еще и схватки борцов, а также соревнование между тремя его старшими сыновьями: тот, кто первым сшибет с шеста глиняный горшок выстрелом из нового, усовершенствованного ружья, партию каковых Бабур недавно закупил для своей личной стражи, получит в качестве приза перстень с изумрудом. На камне были выгравированы три окружности, символизирующих удачное сочетание светил при рождении Тимура: этот знак Бабур сделал символом своей новой державы.
Хумаюн, Камран и Аскари собрались возле Бабура, чтобы посмотреть скачки. Все они были отменными наездниками и, приняв участие в состязании, могли бы рассчитывать на победу, однако этот вид соревнований он оставил для своих командиров, чтобы дать им возможность продемонстрировать перед владыкой свою ловкость и умение. Призом должен был стать великолепный белый жеребец с позолоченным седлом и драгоценной сбруей.
Баба-Ясавал, недавно назначенный Бабуром главным конюшим, стоял возле стартового столба, почти заслоненный массой зрителей, обступивших с обеих сторон место проведения состязаний: люди теснились, толкались, пытались пропихнуться вперед, чтобы получить лучший обзор. Наконец он поднял копье, и шестеро участников первого заезда рысью выехали на стартовую позицию. Бросив взгляд на Бабура, кивнувшего в знак готовности, Баба-Ясавал опустил копье.