Хуррам нацелил свой первый удар на лучника в темном халате, который собирался наложить стрелу на тетиву своего большого двойного лука. Острое лезвие ударило этого стрелка наискосок через грудь, и тот упал на спину, выронив оружие из рук. Несколько людей Хуррама вокруг него попадали из своих седел, раненые или убитые.
Кровь шумела в висках шахзаде, когда он в сопровождении двух телохранителей прорвался в саму деревню и завернул за угол низкого сарая. Из постройки выскочил козленок, который сразу же попал в ноги лошади одного из телохранителей. Лошадь споткнулась, и ее наездник упал прямо на пальмовые ветви, которыми была накрыта крыша сарая. Под его весом они провалились, и мужчина исчез из виду.
Кони Хуррама и его телохранителя из-за возникшей помехи вновь потеряли скорость. Однако вскоре шахзаде разогнал свою гнедую и неожиданно выскочил на узкую главную улицу деревни. Здесь его взгляд упал на выкрашенную белым цветом раку, в которой пряталось красное изображение многорукой индуистской богини Кали с ожерельем из желтых цветов на шее. А затем Хуррам увидел в конце улицы пушку, наполовину скрытую в тени, отбрасываемой ветвями и листьями баньяна. Было видно, как пушкарь подносит запал к полке с порохом. Изо всех сил натянув поводья, шахзаде заставил гнедую сойти с улицы в промежуток между двумя домами. При этом он потревожил кур, которые рылись в пыли, а теперь разбежались с громким кудахтаньем.
Практически мгновенно он услышал пушечный выстрел и увидел над домами облако белого дыма, вдогонку которому раздался удар и крик. Ядро попало в одного из его конников. Это не был телохранитель, который скакал прямо за ним, – тот тоже смог вовремя спрятаться между домами. Теперь же, настроившись сильно удивить пушкарей, пока они заряжают пушку, Хуррам со своим человеком быстро преодолели какие-то хилые кусты, которые использовались как загон для птицы, и поскакали, прокладывая себе дорогу сквозь плетни и остатки глиняной кухонной утвари, вдоль домов, которые уже давно были оставлены хозяевами.
Добравшись до угла последнего дома и повернув за него, Хуррам увидел пушку под баньяном всего в нескольких ярдах от себя. Раздетые до пояса и все покрытые потом, пушкари отчаянно старались пропихнуть в ствол порох и ядро, в то время как три или четыре стрелка стреляли из-за ствола дерева, который защищал их, вдоль главной улицы по его людям, стараясь не подпустить их к заряжавшейся пушке. Не останавливаясь и не думая, управляя гнедой с помощью рук и пяток, Хуррам бросился на пушку в сопровождении своего единственного телохранителя. При виде их двое из трех пушкарей бросились бежать, чтобы попасть по очереди на пику телохранителя. Третий остался стоять на месте и храбро попытался выбить Хуррама из седла длинным шомполом. Его неуклюжий удар прошел мимо, а шахзаде вытащил меч и ударил пушкаря по обнаженному плечу. Лезвие глубоко вонзилось в кожу и сухожилия, и мужчина упал на дуло пушки, заливая ее кровью из своей раны.
Между тем стрелок развернул свое ружье, чтобы прицелиться в Хуррама, но у ружья был длинный ствол – почти шесть футов, – и воин сильно нервничал. Ружье при выстреле тряслось у него в руках, и пуля не задела ни всадника, ни его лошадь, просвистев у нее над головой. Хуррам так сильно ударил мужчину по голове своим мечом, что тот чуть не выпал у него из его руки, а череп мужчины раскололся, как спелый арбуз, разбрызгав мозги и кровь в пыли дороги.
Тут шахзаде осознал, что часть войск Хусрава отступает, и те люди, которые вместе с ним ворвались в деревню, преследуют их. Отдышавшись, он услышал звуки боя, доносившиеся оттуда, где люди Камрана Икбала пошли в лобовую атаку. Его глаза щипало от едкого дыма, который заволок всю округу. Искры то ли от пушечных выстрелов, то ли от ружейных, подожгли крыши нескольких домов. Сильный ветер разносил искры пожара по крышам других строений. Скоро вся деревня заполыхает.
– Давайте нападем на людей Хусрава с тыла!.. – крикнул Хуррам своим людям, которые собирались вокруг него.
Но не успел он закончить, как со стороны места боя показалась группа конных людей – они выскочили из одного из переулков, выходивших на главную улицу. Увидев шахзаде, их командиры поскакали прямо на него, обнажив свое оружие. Сквозь дым Хуррам увидел в середине этой группы всадника, лошадь которого имела вторые поводья, – ею управлял наездник, ехавший впереди. На этой лошади мог сидеть только наполовину слепой единокровный брат шахзаде…
Хуррам ударил гнедую пятками и направил ее в сторону державшегося впереди всадника. Тот поднял меч свободной рукой и парировал первый удар шахзаде, но не смог уйти от второго, который практически отрубил ему руку чуть повыше запястья. Кровь брызнула из обрубка, и всадник повернул свою лошадь в сторону от схватки, бросив при этом поводья второго коня. Инстинктивно среагировав, Хуррам быстро нагнулся и схватил поводья еще до того, как они успели коснуться земли. Выведя лошадь Хусрава – серого скакуна – из схватки, он крикнул:
– Это я, Хуррам! Хусрав, ты должен сдаться. Ты у меня в плену.
Его брат не издал ни звука.
– Неужели еще недостаточно людей погибло из-за тебя, и не только сейчас, но и во время твоих предыдущих бунтов? Ну скажи же хоть что-нибудь! – вновь выкрикнул шахзаде, еще громче, подумав, что его предыдущие слова потонули в шуме битвы и в треске горящих крыш.
Лицо Хусрава оставалось практически невозмутимым. Казалось, что смотрит он, да и то с трудом, лишь одним глазом. Второй его глаз был пуст и ничего не видел. Когда рядом с ними с крыши сарая упала пылающая балка, от чего конь Хусрава дернул головой, полуслепой всадник наконец подал голос.
– Сдаюсь, – произнес он.
– Я всегда жил по древнему завету наших предков, который они принесли с собой из степей, – или трон, или гроб. Это третий раз, когда я попытался заполучить трон и потерпел неудачу. Дважды я избежал смерти, в то время как моим сторонникам это не удалось. Во второй раз я лишился зрения. Если б не любовь моей жены, Джани, я бы впал в отчаяние. Теперь я готов умереть. Позволь мне лишь продиктовать мое последнее письмо ей, – говорил Хусрав монотонным голосом, стоя перед Хуррамом минут через двадцать после своей капитуляции.
По бокам его слегка придерживали за руки двое стражников. Воины бунтовщика подчинились его приказу, и теперь их обыскивали, а отобранное у них оружие складывали в пирамиды. Пока Хуррам – его лицо было все еще закопчено дымом, а одежды и тело оставались влажными от пота битвы – слушал своего единокровного брата, ему показалось, что Хусрав неким волевым сверхусилием абстрагировался от всего окружающего и теперь готов принять любую судьбу, которая его ожидает.
Сам же Хуррам в отличие от брата не мог в такой момент оставаться равнодушным. Ликование по поводу победы и того, что она означает для его дальнейших притязаний на трон, смешивалось с горем от потери столь большого количества людей. Среди раненых оказался Камран Икбал. Его рука была очень сильно повреждена ружейной пулей, которую он словил, когда поднимал своих людей в бой после того, как захлебнулась их первая лобовая атака. Хакимы сказали Хурраму, что спасти его может только немедленная ампутация руки по локоть. Они уже наточили свои ножи и положили железо для прижигания раны в огонь. Еще хуже было состояние одного из молодых горчи шахзаде – на него упала практически целая пылающая крыша из пальмовых листьев, пока он лежал на земле, уже раненный мечом в бок. Его крики, когда Хуррам подошел к нему, были больше похожи на звериные, чем на крики человека, но шахзаде все-таки заставил себя посмотреть ему в лицо, с которого свешивались лоскутья кожи. Хакимы сказали, что единственное, что они могут сделать для этого несчастного, – это поить его водой с опиумом, дабы облегчить ему переход в райские кущи. «И да поможет ему Аллах, чтобы это произошло побыстрее!» – подумал Хуррам.
Он чувствовал, как закипает от гнева, глядя на своего равнодушного ко всему брата, который был виновником этих страданий, и ему захотелось ударить его. Но шахзаде сдержался. Какая от этого польза? Он не должен действовать под влиянием гнева.
– Тебя отвезут в темницы Бурханпура, – сказал Хуррам брату. – Там ты будешь ждать моего решения. Я не стану принимать решения в гневе о наказании тебя и твоих командиров, как это однажды сделал наш отец.
– Я не могу обещать тебе, что не буду представлять для тебя угрозы. Я себя знаю. Пока я жив, живы и мои амбиции… Я готов к смерти, – ответил на это Хусрав, все еще равнодушный ко всему, но через несколько мгновений спросил уже более заинтересованным тоном: – А сможет Джани присоединиться ко мне в Барханпуре?
Хуррам уже собрался было отказать ему в его просьбе, но тут вспомнил Арджуманд, вспомнил, как он ее любит. И эта любовь к жене означала, что он не сможет отказать своему единокровному брату.
– Да, – согласился шахзаде. – Хоть ты и не заслуживаешь ее, я удовлетворю твою просьбу. Но не ради тебя, а ради нее.
Глава 25. Отцовский грех
Лахор, январь 1628 года
Мехрунисса сидела, погруженная в глубокие размышления на низком диване, покрытом бархатом, в своих собственных покоях, расположенных на втором этаже дворца, окнами выходившего на реку Рави.
Рядом с ней лежали отчеты вассалов, собирающихся возле Лахора со своими войсками в ответ на ее призывы. Конечно, призывали их от имени Шахрияра, которого объявили падишахом четыре месяца назад во время пятничной молитвы в мечети Лахора, так что и ответы направлялись на его имя, но молодого правителя они интересовали еще меньше, чем заинтересовали бы его отца. Вспомнив Джахангира, Мехрунисса почувствовала, как душа ее наполняется печалью и горем, которые никогда полностью не покидали ее с самого момента его смерти. Глубина и живучесть этих эмоций сначала удивляли женщину, но потом она поняла, насколько много значила для нее его любовь. Несмотря на то что Мехрунисса гордилась своей независимостью, она зависела от своего мужа так же, как он зависел от нее. Она любила и его, и ту власть, которой он обладал.
Шахрияр же оказался еще более слабым правителем, чем она ожидала, – он полностью погряз в тщеславии, и его интересовала лишь внешняя сторона правления. Основную часть своего времени новый падишах проводил за выбором орнаментов и одежды, которые могли бы украсить его, несомненно, статную фигуру, или за охотой и легкомысленными развлечениями, которым правитель предавался в компании таких же пустоголовых молодых людей, как и он сам. Его совершенно не интересовали государственные дела. И это должно было бы радовать Мехруниссу, но в реальности представляло собой дополнительную опасность. Когда ее зять заседал в совете со своими советниками, его невежество в государственных и военных вопросах было настолько вопиющим и так бросалось в глаза, что разрушало веру и доверие к нему его подданных. То ли он обращал недостаточно внимания на те инструкции и предложения, которые давала ему Мехрунисса, постоянно повторяя их ему самым простым и доступным языком с помощью Ладили, то ли остатки ума покидали его от стресса, который он испытывал, оказываясь перед советом.
Мехрунисса еще раз глубоко пожалела о тех ограничениях, которые накладывала на нее принадлежность к женскому полу. Если б только она могла сама присутствовать на заседаниях… Но женщина знала, что не имеет смысла терять время на несбыточные мечты. Несмотря на победу Хуррама над Хусравом и его кажущееся беспроблемное продвижение к Лахору, многие важные придворные и правители вассальных государств отказывались признать его главенство до тех пор, пока результат борьбы за наследие не станет более очевидным. И действительно, если письмам ее сторонников можно доверять, то очень скоро еще больше отрядов присоединится к ее войску в Лахоре. Мехрунисса использовала содержимое обширных сокровищниц крепости для того, чтобы немедленно выплачивать значительные суммы тем, кто уже присоединился к ней, и пообещать им еще большее вознаграждение после того, как Хуррам будет разбит. И хотя Лахор не был полностью обнесен крепостными стенами, под ее руководством командиры Шахрияра отлично защитили дворец со стороны реки – они поставили частоколы из стволов деревьев и глины вокруг всего дворца и соорудили специальные гнезда для всех тех орудий, которые находились в их распоряжении. Запасов продовольствия, так же как и запасов пороха и другого оружия, было достаточно, чтобы выдержать длительную осаду. Если ей удастся удержать Шахрияра и его военачальников от того, чтобы встретить армию Хуррама в открытом поле, у них будут хорошие шансы отбить первый приступ его войск, а потом постепенно обескровить их, прежде чем перейти в решающую контратаку. Ее главной задачей будет вселить в Шахрияра, а через него и в его командиров, достаточно уверенности и решимости выдержать осаду с тем, чтобы потом одержать триумфальную победу. К счастью, ее уверенности и боевого духа хватит на целую армию.
Мехрунисса осознавала: то, что Дара Шукох и Аурангзеб находятся в ее власти, дает ей дополнительное преимущество. Во время одного из многочисленных восстаний против своего единокровного брата, падишаха Хумаюна, Камран поставил сына Хумаюна, будущего падишаха Акбара, на крепостную стену во время штурма, заставив, таким образом, Хумаюна прекратить наступление, которое должно было вот-вот завершиться взятием крепости. Ей не обязательно доходить до такой крайности – по крайней мере до тех пор, пока в этом не возникнет крайняя необходимость, – но она знала, что мысль о чем-то подобном не будет давать покоя Хурраму, который даже лучше ее знал биографию Акбара. Тем не менее дети Хуррама уже сослужили Мехруниссе другую службу – они привязали к ней Шахрияра и лишили его возможности заключить сепаратную мирную сделку. С помощью Ладили, которая, к счастью, оставалась абсолютно преданной своей матери, смогла убедить Шахрияра, что двое маленьких принцев настолько милы и привлекательны, что их присутствие при дворе может представлять опасность для его собственного положения. Придворные могут начать вспоминать об их отце, на которого оба мальчика были очень похожи. Вдова Джахангира также предположила, что дети могут попытаться сбежать или что их могут попытаться освободить. Так что Шахрияр с удовольствием приказал разместить мальчиков в двух крошечных комнатах в отдаленной части дворца и охранять двадцать четыре часа в сутки.