Одинокое письмо: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сама фамилия героини, сначала прославленная, оказалась обреченной на забвение даже в призрачном обществе повести, как была бы вовсе невозможна в идеологическом мире всамделишных русских газет.

«Пока я собирала все новые и новые материалы о жизни Татьяны Левиной, упоминать о ней стало не принято. Имя ее все реже появлялось в газетах, пока полностью не исчезло».

Свидетельствует только Улановская, одна из толпы.

«Ни одного родного лица — думала ли она об этом?»

«Кого она хотела видеть свидетелями своего последнего часа?»

«И вот теперь я, минуя узы крови, почему-то оказываюсь этим родным лицом».

«Значит, именно мне суждено на секунду выставить свою рожу в этой жестковолосой враждебной толпе? Возможно, моя героиня отвернулась бы от меня. Но сейчас бессмысленно говорить об этом, это все равно что толковать — хотел бы Достоевский или кто другой таких истолкователей — да восстань он из гроба, приди в музей своего имени, да какой железной пятой шуганул бы наш писатель всех нас, собравшихся во имя его...»

Но хроникер не сдается. К концу повести он совершенно сжился со своей героиней. Он верит, и мы верим вместе с ним, что они дойдут до конца с честью.

Путеводная нить и нота Улановской — ободрительное напутствие тому, кого ведут на муку, родной взгляд из чужой толпы перед виселицей, восклицание, брошенное незадачливому полуобутому солдатику, которого ударами в спину гонит по снегу конвоир вдоль эшелона, предназначенного для штурма Грозного: «Эй, парень, не робей!» — и даже толстомордой ябеде Сталинке в заячьей шубке, на которую бросился весь класс: беги, Сталинка!

«Музгарушко, где ты, слышишь ли ты меня?»

Это Улановская вспоминает «Зимовье на Студеной».

«Батько! где ты? Слышишь ли ты?»

«Слышу!» — вспоминаем мы.

С Улановской в литературу вернулась героическая доброта.

Крикнем же и мы ей из читательского далека: «Спасибо, теперь мы знаем, что нам делать, когда заблудились в заколдованном знакомом месте или в чужих тростниковых дебрях!» И, может быть, она улыбнется, как человек, только что снявший и снова надевший очки, чудесной зрячей улыбкой.

Элен Анри (Франция).

«Мне хочется знать...» 

«Подразумевается, что повествование туго доверху набито снопами льна...» («Осенний поход лягушек»)

Вот самая красивая и самая простая из всех металепсий, подаренных нам русской литературой XX века (Белый, Ремизов). Она без обиняков отождествляет рассказ и вещь, она без усилия переносит нас из пространства жизни в пространство текста. Слова являются вещами:

«В прозе есть кладовые, лестницы, сараи, погреба, задвижки, замки, печки, поленницы, топоры, скворечники, заборы, мышеловки, коты, собачьи будки, возможно, даже коровы; парадные комнаты, где зимой не топят, и душные спальни, где запираются хозяева в холодное время» («Альбиносы»),

«В прозе есть...» Эта проза-дом не метафора, она существует на самом деле. Естественное пресуществление.

Это маленькое, робкое, не претендующее на полноту, запоздалое эссе о рассказах и повестях Беллы далось мне с трудом. Я боялась, как бы моя элементарная речь, с ее бедным «филологическим» и «литературным» инструментарием, не спугнула невероятно отчетливый голос, живущий в этих рассказах и звучащий в моей памяти. Как бы не умолк, не угас этот голос и тут, и там.

Другими словами, рассказы и повести Беллы заставляли меня, литературоведа, специализирующегося на критическом анализе текста, недоумевать: где тут «писатель», где «автор», где «повествователь», где сам «текст», где его «система значений»... В конце концов, как приговор филологической науке, мне хотелось произнести только одно слово: Белла. Вопросы Беллы, ее слова, словечки, ее календарь, ее героини, ее пространство, ее время — проза Беллы.

Я боялась извлечь свой «инструмент для аускультации», боялась анализировать, потому что прикоснуться к тексту Беллы — все равно что прикоснуться к жизни. Жизнь у нее изображена хрупкой, беззащитной, вечно неуверенной, несовершенной, несвершенной, настрой этой жизни — нерешительность. Сети человеческого восприятия, заброшенные в поток этой жизни, дырявы, ненадежны. Повествование, которое и есть сама жизнь, а не «как» жизнь, движется, колеблется, останавливается, замыкается на себе. На каждом шагу оно находит то, о чем говорит, вертит находку, рассматривает, чтобы опознать и оценить. Оно чует опасность, как на охоте собака чует дичь. Прислушиваться к миру, ловить и собирать его отзвуки — это как удить рыбу, как ловить бабочек в заброшенном парке имения Набоковых; бродить по миру на ощупь, с плохой картой, как Татьяна Левина. Рассказ «Притравка кабана» заканчивается словом «дебри», одним из главных слов «Путешествия в Кашгар».

Время у Беллы никогда не соответствует календарному. В «Альбиносах» жанровые картинки «Четыре времени года», висящие на стене в самом скорбном, самом унизительном месте (женская тюрьма, потом — психбольница), — лишь зловещая «хрестоматия» реального времени. Оно не имеет ничего общего со сменой тепла и холодов, света и темноты, с повадками животных, оно непредсказуемо. Оно то здесь, то там, то растягивается, то сжимается, и всегда в ожидании («до весны далеко»). Еще немного, и оно повернет вспять. Время у Беллы, в отличие от выстроенного и законченного романного времени, ничем не разрешается, жизнь идет дальше.

Рассказ Беллы может начинаться со сборов на охоту:

«Еще не сняты сетки от комаров в форточках, еще висят последние яблоки, еще не вскопан огород, а мы достаем лыжи и смело идем в лес. <...> Хорошо выйти утром с ружьем на плече...» («Альбиносы»)

Похоже на Бунина:

«На ранней заре, когда еще кричат петухи и по-черному дымятся избы, распахнешь, бывало, окно в прохладный сад <...> и не утерпишь — велишь поскорее заседлывать лошадь...»

Пейзажи, которые видит охотник (охотница, не только бунинские, но и, к примеру, тютчевские — по чуткости взгляда, схватывающего тончайшие переходы света («Светло над прудом. Самая лучшая звезда дрожит в воде...»), по невысказанному ощущению запредельности. Но обращаться к Богу — удел поэзии, а не прозы. Так считал Александр Блок, и Белла это помнит (впрочем, поэзии, с ее точки зрения, тоже не следует злоупотреблять божественным).

К кому тогда обращена проза Беллы, кому она задает вопросы? И вопросы эти отнюдь не риторические, герой или рассказчица ставят их зачастую самым наивным образом: «Что это? Кто это? Как это?» Маленькая гимназистка с любопытством разглядывает трясогузку: